Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и помилуй!» (л. 2). Сообщенный до пытки, он действительно значительно ближе к молитве, чем два других, сказанных Настасьей «под наказанием» плетьми. Вероятно, относительно этих двух «наговоров» Настасья не была столь уверена в «божественности» и, возможно, не сказала их полностью в соответствии с распространенным представлением о том, что произнесенные открыто магические слова теряют свою силу. Вот один из них: «На море, на кияне стоит изба, в той избе лежит таска — из угла в угол, из стены в стену — та бо-де таска денная и ночная, и полденная, и полуночная пришла бы на имрка...»^{326}.

В 1745 г. «заговорные письма» были найдены у дворового человека Евдокима Карамшина, и он опять-таки упорно называл их «молитвами»^{327}. Молитва-заговор архангелу Михаилу от духов нечистых, переписанная Карамшиным, нередко попадала на листы церковных Требников^{328}, но Тайная канцелярия не признала это оправданием, и дворовый Карамшин был наказан кнутом.

Близость значительной части заговоров, бытовавших в XVIII в., молитвам, принятым церковью, нередко ставила в тупик даже грамотных богобоязненных православных — поэтому не только заговор, но и каноническую молитву, случалось, боялись переписывать, подозревая ересь и волшебство. Весьма примечательный случай произошел в 1752 г. в Ростове в доме бумажных мануфактуристов Затрапезновых, где крестьянин Иван Полетай лечил, наговаривая на воду молитву Василия Великого от духов нечистых из Требника Петра Могилы^{329}. Когда же Полетай посоветовал этой молитвой лечиться ростовскому дьякону Василию Федорову, дьякон проявил завидную осторожность, ответив, «что он тое молитвы, не видав сам, что она подлинно ль в том Требнике напечатана, читать не будет» (л. 27). Только разыскав «Молитву Василия Великого от духов нечистых» в «новопечатном» Требнике^{330} и обнаружив, что текст из Требника Петра Могилы, произносимый Иваном Полетаем, лишь «незначительно несходной» с текстом, одобренным Синодом, дьякон выписал молитву «себе для памяти»^{331}.

В «народном православии» XVIII в. соединение магического с христианским проявлялось не только в вербальной сфере. Магический ритуал к XVIII в., так же как и текст заговора, оказался пронизанным христианской символикой, и обрядовое действие, магическое по смыслу, производилось с иконой, крестом, просфорой, артосом, освященной водой^{332} и др.

Икона в магической практике усиливала слово, оказываясь органичной частью ритуального действия. Например, в 1721 г. дьячок ревельской церкви Федор Епифанов читал перед «Спасителевым образом» заговоры, чтобы протопоп и протопопица были милостивы, «чая по ним быть желаемому действу»^{333}.

В 1754 г. стало известно, что по просьбе жены протопопа путивльского Никольского собора Пелагеи Виноградской деревенский колдун Федор Лукьянов Мирочник, чтобы отогнать от протопопа «остуду и скоп» и чтобы власти были милостивы, тоже использовал икону. Мирочник поставил кувшин с водой на стол, снял с божницы опять-таки «Спасителев образ» и, держа образ над водой, шептал: «Господи Боже, благослови, и Пречистая Мати Христова, положити зелье». После этого Мирочник поставил образ на божницу, а воду вылил во фляжку и отдал протопопице^{334}. В том же 1754 г. подмосковный колдун-мельник Марк Холодов гадал о покраденном, «взяв ковш, и налив в него воду, и поставя пред образ свечу, и по вышеписанному порядку смотрел, в котором был дьявол и воду замутил — почему он, Холодов, и дознался, что вор найдется»^{335}.

При пользовании мнимой разрыв-травой ради нахождения клада калужский крепостной Василий Аринников должен был молиться Богу и класть земные поклоны, а замок с разрыв-травой держать перед иконами^{336}.

Особое место в магическом обряде приобретал крест, не утрачивая при этом своего семантического значения — свидетельства принадлежности индивида к христианству. В обрядах «белой магии» к кресту обыкновенно «привязывали» магические средства — воск, корешок, предполагая так усилить их действие. Примеров тому множество^{337}. Вот лишь некоторые наиболее распространенные поверья.

В 1738 г. у разночинской женки Акулины Яковлевой нашли неизвестные коренья, Акулина созналась, что держала корень-плакун, зная, что если его привязать ребенку к кресту, то дитя будет спать спокойно. Акулину освидетельствовали священники, но никаких отступлений от православия не нашли и отпустили^{338}.

Воск, прилепленный к кресту, был одним из наиболее распространенных оберегов от «дурного глаза» или талисманом для снискания милости. Так поступал по наущению солдата дворовый Аврам Егоров, веря, что помещик и помещица от того станут милостивы^{339}. Целый набор магических действий производили над крестом вологодские палачи, не замеченные при этом в богоотступничестве или «знатье с бесами». Крест для заплечных мастеров выступал как средство укрепления духа в их трудном ремесле.

В 1746 г. в Синоде и в Вологодской консистории разбиралось дело вологодского палача Василия Таширова, который «по суеверию» (!) «крест положил под пятку, чтоб быть ему при пытке в застенке смелым, а воду с того креста пил, чтоб во сне никакого видения не было и что этому он научился от умершего заплечного мастера Костерова»^{340}.

Наговаривали на крест и для удачи: подмосковный колдун мельник Марк Тихонов сын Холодов опускал нательные кресты «заказчиков» в воду, ворожа для успеха в карточной игре. В этом случае особенно примечательно, что наговаривал Марк Тихонов на кресты слова, которые якобы знал «по наставлению... дьяволов» (!)^{341}.

Магическое использование просфоры и артоса также свидетельствует о сращивании в народном сознании христианского и магического; к этим предметам, имевшим в христианстве глубокий мистический смысл, при их магическом использовании допускалось (как с крестом в случае вологодских палачей) близкое кощунственному «снижение» сакрального до обиходного, мирского, телесного^{342}.

Например, в 1752 г. Харьковское духовное правление рассматривало дело шинкарки Морозихи, у которой при обыске нашли вместе сушеную лягушку и остатки артоса. Морозиха призналась, что сушеную лягушку хранила, дабы успешнее торговать винными напитками, а частицы артоса — для лечения больной дочери^{343}.

В 1745 г. в скарбе у уже упоминавшегося дворового Евдокима Калмыкова-Карамшина, кроме молитвы-заговора архангелу Михаилу, «в узле явилось порошку одна бумашка, просфора роздробленая, которой явилось более половины в тринатцати кусках». Карамшин признал, что хранил это по совету ткача Федора «от животной болезни»; «и оной порошок пил, и от того порошка имел он, Карамшин, от болезни своей облехчение»^{344}.

В 1740 г. Синод был крайне обеспокоен тем, что просфора могла использоваться с магическими целями в Архангельской губернии, где обнаружилось такое «суеверие»: просфора из Соловецкого монастыря 40 лет передавалась из рук в руки по наследству и ее давали при смерти младенцам^{345}.

Магическое и христианское, даже не вступая