Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Вы... вы хотите, чтобы я подделал три письма от имени покойного... чтобы аннулировать брак с Карамзиным... чтобы выдать наследницу за вас... и чтобы дочь простила мать... — он перечислял, будто сверялся с собственным обвинительным приговором. — Вы понимаете, что это — уголовное преступление? Что за это дают реальный срок?

— А иначе у тебя в итоге не останется ничего, — перебил я, почти ласково. — Ни репутации, ни лицензии, ни свободы. Я знаю о твоих махинациях с наследством Савельевых трёхлетней давности. Знаю, кто помог замять это дело. Знаю, сколько ты заплатил. И знаю, что будет, если эта информация дойдёт до прокуратуры.

Егоров побелел.

— Вы... вы меня шантажируете...

— Ну что ты, Владимир, я выдвинул щедрое деловое предложение. И сейчас всё зависит от твоего выбора, — я взял со стола оригиналы писем, которые он так и не успел спрятать, и небрежно швырнул их нотариусу. — Тебе решать, Егоров: миллион долларов наличными, моё вечное молчание о твоих грехах — или разоблачение с приличным тюремным сроком. Выбор за тобой. Время пошло.

Он молчал минуту. Две. Пять.

Потом медленно снял пенсне, протёр его платком дрожащими пальцами и водрузил обратно на нос.

— Когда... когда вам нужны эти письма?

— К концу недели. Мои люди доставят их в запечатанном виде вместе с остальным завещанием. Оригинал — Василине. Копию, как и положено, — на хранение в нотариальную контору.

— А... а Назар Карамзин? — Егоров мялся.

— Назар Карамзин не получит ничего, — отрезал я. — И ты позаботишься об этом.

— А эти... — он указал кивком на оригиналы, — эти письма...

— Этих писем никогда не существовало, разве не так?

— Да. Точно. Их никогда не существовало.

— Отлично. А теперь работай, Егоров. И да. Когда придёт время зачитывать завещание, для твоего же блага будь убедителен, ведь ни одна душа не должна знать нашу тайну. Получится?

— Да. Когда я получу...?

— Дай мне полчаса. А ты пока пиши. Красиво. С чувством, и чтобы никто не усомнился в последней воле покойного.

Я вышел из конторы и, сев в автомобиль, сразу позвонил ассистенту, раздавая указания и распоряжения касательно внезапной сделки.

Ровно через тридцать минут я передал дипломат с деньгами соучастнику подлога за три послания в будущее.

Бросив взгляд на часы, понял, что ещё успевал на похоронную процессию, и завёл мотор, собираясь проводить друга в последний путь.

Но не успел.

Фура вылетела на встречную полосу внезапно — многотонная, гружённая лесом. Я успел заметить только слепящий свет фар и чудовищную тень.

А потом уничтожающие машину удары, кровь потоками и хруст за хрустом. Скрежет металла. Звон разбитого вдребезги стекла. И темнота.

Долгая, как сама смерть.

Темнота, растянувшаяся на месяцы. Кома. Операции. Реанимация.

Когда я очнулся, мир вокруг уже рухнул. Она ненавидела меня. Считала трусом и предателем. А я не мог ничего ответить — потому что ждал своего часа.

Ждал момента, когда правда — моя правда — восторжествует.

Но теперь это неважно.

Я открыл глаза.

Огонь в камине почти догорел. Оригиналы писем для Василины и Карамзина превратились в пепел, а воля покойного исчезла с этим прахом.

Поднявшись с кресла, я подошёл к окну.

За окном разгорался рассвет — золотой, чистый, первый за много недель. Дождь наконец кончился.

А затем я вернулся в спальню.

Она лежала на боку, подтянув колени к груди, сжимая край подушки тонкими пальцами. Ресницы подрагивали — ей что-то снилось. Я скользнул под одеяло и обнял её со спины, прижимая к себе всем телом, которое мгновенно отозвалось на моё прикосновение.

— Ты чего не спишь? — пробормотала она сонно, даже не открывая глаз.

— Спи, — прошептал я в её затылок, касаясь губами спутанных волос.

— Аким... — её голос дрогнул, и она накрыла мою руку своей ладонью, слепо переплетая наши пальцы.

— Я здесь.

Она вздохнула — глубоко, умиротворённо — и снова провалилась в сон. А я ещё долго лежал, вдыхая запах её волос, пытаясь насытить рецепторы, насытиться нашими мгновениями.

Впервые за долгое, мучительное время в моей голове не было ни тени сомнения.

Я сделал выбор. Не между честью и любовью — я выбрал право самому определять свою судьбу и судьбу женщины, которую люблю и с готовностью гореть за неё в аду.

Прости, Багир. Всё пошло не по плану, твой последний замысел мне оказался не под силу, как и роль палача.

Взамен я подарил твоей семье — компанию в надёжных руках, дочь под защитой любящего мужчины и вернул твоей жене стопроцентный статус матери, которой не придётся до конца дней носить клеймо убийцы.

И пусть я обманул женщину, которую люблю.

Я заплатил продажному нотариусу миллион долларов за фальшивое отцовское «прощаю».

Я переписал последнюю волю покойного и сделал бы это снова. Не моргнув глазом. Без капли раскаяния.

Потому что правда, которая ждала Василину, слишком чудовищна — а моя ложь лишь милосердием.

Она никогда не узнает, что отец продал её врагу. Лидия никогда не узнает, что получила прощение дочери не от мужа, а от меня.

Я не мог поступить иначе.

Это моя тайна. Мой крест, который я унесу с собой в могилу.

Впереди ждало будущее. Наше. С Василиной.

Я повернулся к ней, рассматривая её лицо — прекрасное, беззащитное, и моё.

Не выдержав внутреннего шквала, провёл костяшками пальцев по её скуле, и в ответ пухлые губы приоткрылись в беззвучном, доверчивом вздохе. И я накрыл их своими — трепетно, с благоговением.

В этом поцелуе отсутствовала жадность — только обещание, бесконечная нежность и окончательное право владеть, беречь до самой смерти.

Сквозь сон Василина отозвалась на ласку, и весь мир за стенами спальни перестал существовать.

И вопреки всему, теперь всё правильно.

Конец.