Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

И только сейчас я приняла истинный смысл этих слов.

Аким сулил мне покровительство, тире — защиту. Великолепно. Но защита — удел обороняющегося, того, кто уже загнан в угол.

Я же должна атаковать. Вырвать первый винтик механизма, чтобы вся их отлаженная машина начала буксовать, визжа тормозами.

И «Дельфин» казался идеальным кандидатом.

На одном из листов я уже подготовила схему. Не такую идеальную, как в корпоративной иерархии, а живую, дышащую связями, слабостями и страхами. Я рисовала ее цветными карандашами, прямо как в детстве.

В центре — ухмыляющаяся физиономия Дельвина, вырезанная из глянца. От нее расходились стрелки:

Алая, тонкая — к его жене, Валерии. Не просто к жене. К бывшей прима-балерине, чья карьера рухнула из-за травмы, а нынешняя жизнь — это золотая клетка в пригороде, наполненная тихими срывами и запахом увядания.

Ее ахиллесова пята — болезненная страсть к редким орхидеям и… к молодому реставратору, их поставляющему. Добытая информация, стоившая одному частному детективу круглой суммы от выигрыша последней гонки.

Синяя, прерывистая, как нервный импульс — к старшему сыну. Не в бизнес, нет. В ночной клуб «Эрмитаж», который он содержал на паях с людьми, чьи лица не любят появляться в официальных реестрах. Естественно, клуб являлся ширмой. Настоящий товар шел через черный каталог для избранных — от украденного искусства до «живого эксклюзива».

Черная, жирная — вела к главной афере. Проект «Нева-Сити», грандиозной стройке на намывных территориях. Проект, висящий на волоске из-за проблем с экологической экспертизой и странного исчезновения средств из инвестиционного фонда. Фонда, совладельцем которого числился… один очень принципиальный депутат из комитета по строительству.

Я обвела эту стрелку ногтем, оставив на бумаге невидимую метку.

Именно здесь находилась болевая точка.

Та, что от удара по которой захлебнется не просто репутация, а основное финансовое дыхание «Дельфина».

План рождался не как гениальное озарение, а как холодная, пошаговая инструкция по демонтажу.

Шаг первый — устроить анонимную утечку депутату о «творческом учете» в его общем с Дельвиным фондом. Но выдать не всю информацию. Лишь намек, но достаточно весомый, чтобы принципиальный депутат начал копать сам.

Шаг второй. Вежливый визит к Валерии Дельвиной. Осторожное предупреждение супруге о том, что ее увлечение реставратором стало достоянием одного очень агрессивного таблоида. И что единственный, кто может «убедить» таблоид промолчать — это я. Ведь я и есть тот самый будущий босс медиагиганта. Цена молчания — не деньги. Цена — ее влияние на мужа. Чтобы в решающий момент она шепнула ему на ухо то, что потребуется для меня.

Шаг третий — прямой контакт. После того, как депутат начнет ворошить гнездо, а жена посеет в «Дельфине» семя паники, я позвоню ему сама. Не с угрозами. С деловым предложением. Предложением купить у него по бросовой цене тот самый пакет акций отцовской компании, который он так жадно выкупал по частям последние полгода, пока отец боролся со смертью.

Мою идею сложно назвать бизнес-стратегией. Скорее хирургия. Зато точная и минимизирующая моральный ущерб для меня, но не для него.

Но одного плана категорически мало. Мне хотелось эстетики. Обстановки.

Я не могла так просто позвонить ему из своего номера, из пентхауса тем более. Мне необходима сцена, где я буду выглядеть не осиротевшей наследницей, а той самой «королевой», о которой писал отец.

И я последовала в гардеробную.

Механические двери бесшумно разъехались, открыв ряды вешалок. Здесь висели не мои вещи, но явно приобретенные для выхода в свет и подобранные под мой размер. Одно из таких — черное платье-футляр от LaSilk, строгое, безупречное и — решение любого мероприятия, но скучное. Шеренга высоких шпилек, на которых положено не ходить, а возвышаться. Рука сама потянулась к ткани, но я отвела ее. Нет. Не сейчас.

В глубине комнаты стоял стол с дюжиной шкатулок из черного дерева. Внутри, на бархате, холодно поблескивали ослепительные драгоценности разного размера и огранки. Нити жемчугов и бриллиантов раздражали блеском.

И тогда мой взгляд упал на собственную руку. На тяжелое золотое кольцо с фамильным гербом — темно-синей звездой сапфира, вправленной в металл. Я забрала его с тумбы родительской спальни в тот день, когда отца увезли в последний раз.

Носила на цепочке под одеждой, а три дня назад надела на указательный палец. Оно давило. Напоминало кандалы и обет. И являлось единственной по-настоящему моей вещью во всей этой давящей роскоши.

Я отошла от шкафа к окну. Где-то там сидел Арсений Дельвин и строил планы, как обглодать окончательно мое наследие.

Папа убеждал, что мне незачем волноваться, ведь Аким всегда будет рядом.

А сам Сатаров требовал, чтобы я перестала прятаться, выйдя в свет.

Я сжала руку в кулак. Кольцо впилось в кожу, оставляя знакомый, успокаивающий след боли.

Пусть будет рядом. Пусть наблюдает. Пусть тешится иллюзией контроля.

Но первый удар будет за мной.

Моим выбором. Моим расчетом.

Моей тихой местью не только за будущее, но и за то светлое прошлое, что он когда-то разбил вдребезги.

В стекле окна отражалась моя тень — худая, с бледным лицом. И в отражении я поймала собственный взгляд. В нем не осталось ни растерянности, ни страха, которые душили меня три дня назад.

В зрачках горел огонь. Огонь наследницы. Огонь, который начинал жечь изнутри все — и боль, и сомнения, и память о той девушке, которую я оставила в прошлом вместе со своим доверием.

«Достойная наследница», — доносился голос отца из письма.

Я повернулась от окна, вернувшись к мраморному острову. Положив ладонь с тяжелым кольцом поверх папки «Ход 1. Объект: Дельфин», ощутила силу и власть, которой медленно обрастала.

«Начинаю, папа, — прошептала я в гулкую тишину мавзолея. — Смотри, как твоя дочь учится играть. Но только по своим правилам. И лишь на своих условиях».