Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Моя, — выдохнул он мне в ямку между ключицами. — Василина...

Узкие бёдра работали как поршни, вбиваясь в меня снова и снова. Мои ногти впивались в его плечи, оставляя алые полумесяцы. Я уже не контролировала звуки, которые срывались с моих губ, — стоны, всхлипы, его имя, повторяемое как молитва.

Он маниакально ловил мой рот, целуя глубоко, влажно, беспорядочно, и сильные руки сжимали мои ягодицы, задавая ритм, ускоряя шлепки до безумия. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца его тела, как дрожь пробегает по крепкому прессу, как его сердце отбивало мою грудь.

— Я хочу, чтобы ты кончила на мне, — прорычал он, отрываясь от моих губ и глядя мне прямо в глаза. В зрачках я находила себя, плескающуюся в концентрированном голоде. — Сейчас. Со мной. Я хочу чувствовать каждую каплю. Хочу запомнить.

Его большой палец скользнул между нашими телами и нашёл мой воспалённый клитор — надавил, закружил, точно зная, как именно мне нужно. И от этого двойного вторжения — изнутри и снаружи — мир взорвался.

Я рухнула в оргазм с криком, похожим на рыдание. Меня выгнуло дугой, мышцы сжались вокруг него в неистовой пульсации, и я услышала его стон — низкий, гортанный, полный муки и освобождения. Он излился в меня, продолжая двигаться, продлевая наше общее наслаждение, выпивая каждый мой всхлип своими губами.

Время остановилось.

Мы замерли, всё ещё соединённые, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, пот смешивался с потом, дыхание — с дыханием. Его руки гладили мою спину, плечи, волосы — нежно, почти благоговейно, так контрастно с той животной страстью, что бушевала минуту назад.

Он не выходил из меня. Так и остался — тёплый, живой, родной. Его губы коснулись моего виска, потом закрытых век, потом уголка рта — легко, как пёрышко.

— Ты моя, — повторил он шёпотом, и в голосе больше не было рыка — только трепет и нежность. — Даже если ты возненавидишь меня завтра.

Я не ответила. Просто положила голову ему на плечо и слушала, как в унисон бьются наши сердца.

И пришла мысль — острая, такая ясная, — что я снова люблю его. Люблю так, что больно дышать. Люблю, несмотря ни на что.

Самолёт — частный, и уже знакомый. Кожаные кресла пахли дорогим коньяком и деньгами. Запах, который я возненавидела за последний год.

Стюардесса улыбалась слишком профессионально, от этой приторности хотелось увести взгляд.

Мы сидели рядом. Он — у окна. Я — в проходе. Расстояние в полметра, которое казалось пропастью после тех ночей, что провели вместе.

Впрочем, на острове мы больше не расставались. Аким не отходил ни на шаг, игнорировал письма, приходящие на почту, не отвечал на звонки международного характера.

Прогулки по пляжу, на яхте, совместная готовка завтрака и обедов — и всегда вместе. До ужинов дело не доходило — Аким словно спустил тормоза, он срывался, и мы страстно занимались сексом. Везде, долго, и до бесконечных оргазмов.

Сегодня мы возвращаемся в Россию. И добро пожаловать в реальность.

Начался взлёт, и от перегрузки давления меня вжало в кресло, и я прикрыла глаза. Когда открыла — самолёт уже набрал высоту. За иллюминатором скользили простыни облаков, и солнце — яркое, что резало глаза до слёз.

Аким достал белый плотный конверт. Без марки, без надписи, и положил его на стеклянный стол между нами.

— Это подарок, — сказал ровно. Без интонации. Без эмоций, — о котором говорил в начале медового месяца.

Я посмотрела на конверт, перевела взгляд на мужчину.

— Точно. Долго ты тянул с вручением, — сказать по правде, я тоже о нём забыла.

— Искал подходящий момент.

Пальцы не слушались. Я открыла конверт, надрывая край, и, изъяв содержимое, обнаружила несколько листов, скреплённых скрепкой.

Документы о разводе.

Я отчётливо ощутила, как в тело вонзились мелкие иголки — буквально в каждую клеточку.

Я прочитала первую строчку — наши фамилии, дата регистрации брака и грёбаная круглая печать.

А внизу — подпись Акима.

Я подняла глаза, уставившись в синие, — меня встретила пустота. В голове, в ушах начался белый шум, как в телевизоре без сигнала.

— Ты... — Голос сел, превратился в хрип. Я буквально опешила, бумаги задрожали в руках. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Дата открытая, и свою подпись ты можешь поставить когда пожелаешь. Вне зависимости от обстоятельств.

Я смотрела на его подпись — размашистую, с резким росчерком, похожим на след хлыста. Та самая подпись, что стояла на документах, на счетах, контрактах, сделках. И теперь — под словами «брак расторгнут».

Бумага пахла типографской краской и его одеколоном, потому что конверт лежал в кармане пиджака. Я вдохнула эту смесь запаха и почувствовала, как к горлу подступала тошнота — сладковатая, смешанная с горечью и чем-то похожим на предательство.

— Когда их подготовили? — Мой голос звучал неузнаваемо.

— До медового месяца.

— То есть... всё это время... — Я запнулась, потому что слова застревали в гортани, ком из осколков вновь образовался на слизистой.

— Василина, я хочу до конца быть предельно честным сейчас и невероятно сожалею, что раньше этого не сделал, хотя должен был, — протянул, стискивал пальцами переносицу. Прошли, наверное, минуты две или три, прежде чем Аким шумно выдохнул и продолжил: — Ты, наверное, не раз задумывалась, почему твой отец так настаивал на нашем браке. Почему это являлось не просто «выгодное замужество», а... условие. Ультиматум.

— Чтобы обучить науке бизнеса, — прошептала я, цепляясь за эту версию, как за соломинку.

— Отчасти. Но основная причина заключалась в другом.

— В чём? — Мои лёгкие едва не лопнули от напряжения, от невыносимого ожидания приговора. Сердце колотилось в горле, мешая дышать и думать.