Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

ГЛАВА 28

На следующий день Аким устроил гонки, подогнав две машины к воротам виллы. Чёрный «Порше» — приземистый, налитый мощью. И серебристый «Мерседес-AMG» — мускулистый, рокочущий вибрациями.

— Выбирай, — бросив ключи на раскалённый капот, Аким облокотился на бампер бедром и смотрел на меня с интересом, возможно, даже с азартом.

— Зачем? — Я обошла «Порше», провела пальцем по капоту — чёрному, впитавшему полуденное солнце, как нагретый шёлк.

— Хочешь — гоняй одна. Или я могу составить тебе компанию, если устроим заезд. Ставка, естественно, победа, — предложил, склонив голову вправо, и в этом жесте сквозила ленивая грация уверенного в себе мужчины.

— Что стоит за словом «победа»?

— Всё, что подразумевает победа.

— У тебя нет шансов, Аким. Меня не обогнать.

— Твоя уверенность впечатляет. Но я не боюсь проиграть.

— А я не люблю проигрывать.

— Знаю. — Он улыбнулся уголком рта — улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Ну так как? Погнали?

Я села в «Порше».

Мы выбрали трассу — заброшенную дорогу вдоль побережья, где асфальт дышал дневным жаром, а воздух густо замешан на гудроне и йодистой соли океана. По одну сторону нас окружала каменная стена, источенная ветрами, с другой — головокружительный обрыв, за которым только бесконечная синь, сливающаяся с небом.

Старт дал его водитель взмахом алого флага, и вся концентрация нацелилась на белую ленту под колёсами. Я вдавила педаль до упора. Двигатель утробно взревел, и меня вжало в кожаное кресло.

Скорость — сто тридцать, сто пятьдесят, сто восемьдесят. Ветровик захлёбывался горячим ветром, волосы хлестали по лицу, и от колючего адреналина хотелось выпрыгнуть из собственного тела.

На поворотах заднюю ось сносило к самому краю. Машина визжала покрышками, и я визжала вместе с ней — от страха, от восторга, от того, что граница есть и я её переступаю. Что в любой момент можно сорваться в пропасть — но этого не случится.

Аким держался сзади. Не обгонял, но, стоит отдать ему должное, он старался — его серебристая торпеда дышала мне в затылок, подгоняя, подстёгивая кураж.

Я финишировала первой, выскочила из машины — смеясь, раскинув руки и запрокинув голову к выцветшему от зноя небу. В груди горело, ноги налились дрожью, а в голове плескалась эйфория.

Он заглушил двигатель, а когда вышел, неспешно подошёл близко.

— Ты обогнал бы меня, если бы захотел, — сказала я, запыхавшись.

— Знаю.

— И почему не обогнал?

Взял моё лицо в ладони — грубо, собственнически, пальцы пахли кожей руля и горячим металлом.

Он прижался лбом к моему лбу. Жест интимный, почти болезненный по накалу. Наши дыхания смешались — моё частое, точно у загнанной лани, его глубокое, размеренное.

— Потому что хотел увидеть именно эту реакцию — она безбожно вкусная. Твою улыбку, искрящий блеск в глазах и раскрасневшиеся щёки. — Выдохнул мне в губы, обдав жаром.

— Меня действительно переполняет.

— На то был и расчёт. Но больше никаких поблажек, — сказал он, отстранившись. — Играть в поддавки порой простительно, но в меру. Иначе это можно воспринять как оскорбление.

— Согласна. Но, Аким, и в следующий раз тебе ни черта не светит, — парировала мгновенно.

— Посмотрим. В любом случае... твоя победа сегодня заслуженна.

— Заслуженна?! — изогнула бровь. — Она всегда со мной.

Я проснулась от того, что Аким метался во сне. Мы уснули на одной кровати под просмотром триллера, и сейчас огромная комната с выходом на террасу вдруг стала душной. Широкие плечи дёргались, он сжимал и разжимал кулаки, сминая хлопок простыней, его тело сотрясал озноб, и сонливость тут же покинула меня.

Первым делом потрогала лоб — мужчина горел.

— Аким, — но он не отреагировал, лишь глухо застонал. — Аким! — Я тряхнула за плечо сильнее, чем хотела.

Глаза открылись — мутные, невидящие, с расширенными зрачками. Он сфокусировался на мне с трудом, будто продираясь сквозь вязкую пелену.

— Воды, — прохрипел он осипшим голосом, сорванным жаром.

Я метнулась на кухню, схватила стакан, наполнила прохладной водой из графина, где плавали дольки лимона, и понеслась обратно.

Помогла ему приподняться — он весил сейчас в три раза больше обычного, обмякший, беспомощный, опирался на меня всем телом. Грудная клетка ходила ходуном, я слышала хрипы — пугающие, влажные.

— Ты весь горишь, — сказала я, укладывая обратно. — Необходимо вызвать врача.

— Не надо. — Он схватил меня за запястье. Даже больной, даже с температурой под сорок, сжимал с невероятной силой. — Никого. Не хочу видеть.

— Это совсем неразумно.

— Я же сказал, никого не хочу видеть. Только тебя. — Он усмехнулся — криво, болезненно — и отключился, проваливаясь в лихорадочное забытьё.

Он уснул снова. Я сидела рядом, смотрела, как вздымается грудная клетка, как играют желваки даже во сне, как дёргаются веки, отбрасывая тени на впалые щёки. Влажным полотенцем, смоченным в ледяной воде с уксусом, вытерла лоб, шею, грудь. На ключице — розовый шрам, который не давал покоя. Сейчас он пульсировал, налитый жаром.

Вопреки наказу Акима, врача я вызвала. Плевать на его «не надо».

Тот приехал через час — суетливый итальянец с чемоданчиком, пахнущий ментолом и табаком. Осмотрел, измерил давление, покачал головой, цокая языком. Выписал лекарства. Сказал — вирус, дня три-четыре, жар будет спадать постепенно, как отступающее море.

— Покой, — добавил, глядя на меня с пониманием, — и забота. Много заботы, синьора.

Отринув все убеждения и наши вечные разногласия, я добросовестно лечила этого упрямого мужчину.

Я ухаживала за ним так, как не ухаживала ни за кем. Компрессы меняла каждые два часа — тонкие льняные полотенца, смоченные ледяной водой, прикладывала ко лбу, к груди, к запястьям. Он в бреду хватал мои руки, прижимал к своему пылающему лицу, бормотал что-то отрывистое. Один раз отчётливо, с такой мольбой, что у меня сжалось сердце: «Не уходи».

— Я здесь, —