Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Уверен? — в её голосе скользнула горькая усмешка. — Это слишком высокопарное обещание.

— На все сто процентов. И это не громкие слова, — я смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

Мы поднялись по трапу. Салон поражал стерильной белизной кожи, теплотой деревянных панелей и огромными иллюминаторами, в которых отражалось ночное небо. Стюардесса бесшумно предложила шампанское. Василина взяла бокал, сделала маленький глоток, и я проследил взглядом за движением её горла.

Лайнер вырулил на старт. Двигатели взревели, набирая мощь.

Василина, погружённая в себя, отгородилась от меня стеной молчания. А я наблюдал за ней. Ловил каждое движение, каждую тень на её лице, отмечая про себя, насколько совершенной может быть красота. Сейчас, в этом приглушённом свете, она была не просто красива, а невыносимо прекрасна.

— Ты не голодна? — мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Нет.

— Может, фруктов?

— Нет. Не нужно. Но спасибо.

— Тогда, пока летим, предлагаю тебе поспать. — Я кивнул вглубь салона. — Там есть комната отдыха со всеми удобствами. Там тихо, и тебя никто не потревожит.

— А ты?

— Займусь делами, которые отложил. А потом приму душ.

— То есть ты не собираешься отдыхать?

— Если ты боишься, что я приду и лягу рядом, — я криво усмехнулся, — этого не случится.

— Мне всё равно, — отрезала она. — Я слишком устала, чтобы реагировать на твое присутствие. Отдохнуть мне это не помешает.

— Вот и прекрасно.

Мы летели где-то над Индийским океаном, когда моя шея затекла от неудобной позы, и душ стал необходимостью. Я ополоснулся быстро, без привычного удовольствия, движимый одной лишь мыслью — переодеться в свежее. Для этого мне нужно было зайти в комнату, где отдыхала Василина.

Она спала, уткнувшись носом в подушку, беззащитная и трогательная.

Платье небрежно брошено на кресло, и она надела мою футболку, огромную, как балахон, и больше ничего. Что, на удивление, оказалось приятно.

Волосы разметались по белоснежной наволочке, а ровное, глубокое дыхание говорило о том, что она провалилась в сон без сновидений.

Во сне её лицо разгладилось — исчезла враждебная маска, испарился страх.

Я смотрел на неё, кажется, целую вечность. Вбирал в себя каждую чёрточку. На родинку над губой — ту самую, что я искал губами целый год разлуки. На тонкий шрам на брови — детский, как она рассказывала, память о падении с велосипеда. На синяки на её запястьях и бёдрах, превращающиеся в грязно-красные разводы на фарфоровой коже.

Совесть кольнула острой, ледяной иглой — и утонула в горячей, пульсирующей волне собственничества.

Она вздохнула во сне, перевернулась, и футболка предательски задралась, обнажив безупречную линию бёдер и длинные, стройные ноги.

Я стиснул челюсть до скрежета зубов, заставляя себя отвернуться. Натянул футболку, джинсы, борясь с желанием, которое накатывало удушливой волной.

В тишине раздался тихий, едва различимый шёпот.

— Аким...

Я замер, превратившись в слух.

— Не уходи... — голос сонный, хрипловатый, полный доверчивости.

Она зовёт меня. Во сне. Не проклинает, не мечет молнии — зовёт.

В груди разлилось острое, всепоглощающее тепло, что стянуло кадык.

Где-то в тёмных закоулках подсознания, там, где нет места лжи и контролю, она уже приняла меня. Осталось лишь дождаться, когда в разуме укоренится этот факт.

Склонившись, поцеловал её в висок, вдыхая пьянящий запах волос. Знакомые конфеты ушли, сменившись новым, дразнящим коктейлем — её собственный аромат, смешанный с моим одеколоном.

Она резко проснулась, будто от удара током. Распахнула глаза — в них плескался испуг, дезориентация.

— Где мы? — встревоженно уточнила.

— Над океаном. Лететь ещё часа четыре.

Она села, одёргивая сползшую с плеча футболку. Повернулась к иллюминатору. Там уже разгорался рассвет — оранжево-розовое, почти осязаемое пламя над бескрайней, тёмно-синей гладью.

— Вид захватывающий, — выдохнула с восторгом.

— Ты — прекраснее, и это несравнимо.

Она перевела на меня взгляд, в котором еще жила настороженность.

— Перестань, — бросила небрежно.

— Не могу, — я коснулся пальцами её щеки. — Это сильнее меня.

Она не отстранилась. Замерла, позволяя.

Я провёл большим пальцем по скуле, по упрямой линии челюсти, остановился на подбородке. Чуть надавил, заставляя повернуться ко мне.

— Посмотри на меня.

Моя просьба не осталась без ответа, в больших глазах застыл немой вопрос. Она ждала подвоха, ждала, что я снова сорвусь в ту первобытную тьму, из которой вышел прошлой ночью.

— Не бойся, Василина, — прошептал я, чувствуя, как хрипнет голос. — Я зашёл в душ и чтобы переодеться, без какого-либо умысла. Но потом ты позвала меня, потому я здесь.

— Уверена, что так и было.

— Не веришь мне?

— Нет.

— Давай заключим пари.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, с мучительной осторожностью, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Мои губы едва касались её. Она не отвечала, но и не отталкивала. Просто позволяла этому случиться. Я чувствовал, как сбивается её дыхание, как часто бьётся пульс на линии шеи.

Я углубил поцелуй, требуя, умоляя. И её губы, наконец, дрогнули, раскрываясь навстречу. Она всё ещё оставалась напряжённой, как струна, но где-то там, в самой глубине, лёд начинал таять.

Я целовал её долго, смакуя каждый миллиметр её губ, её языка. Мои руки скользили по спине, по выступающим позвонкам, по обжигающе-голой коже под футболкой. Она вздрагивала, когда я касался поясницы, и эта дрожь передавалась мне, выкручивая жилы наизнанку.

Я оторвался от её губ, чтобы заглянуть в глаза. В них разгоралось жгучее любопытство. Глухое, невысказанное желание. И страх перед этим желанием, перед тем, что оно может значить.

— Какое пари?

— Ляг, — попросил я.

Колебалась она лишь секунду. Вечность. Потом медленно, не сводя с меня глаз, опустилась на спину.

Я навис над ней, опираясь на локти. Смотрел сверху вниз, и сердце заходилось оттого, насколько совершенной она была. Растрёпанная, в моей футболке, с расширенными, тёмными от желания зрачками.

— Можно?

Она не ответила. Просто смотрела.