Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Полегчало? — прорычал он, встряхивая меня за плечи.

Но я не могла остановиться. Слезы душили меня, я билась в его руках.

— Отпусти! Какая же ты сволочь! — кричала я, задыхаясь. — Отпусти меня, слышишь?

Вместо ответа он рванул меня еще ближе, и между нами не осталось воздуха.

Левая рука стальным обручем сомкнулась на моем затылке, припечатывая к себе, приближая мое лицо к своему, и я видела каждую крапинку чистых синих глаз.

Я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь, каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный, как два обезумевших метронома, отбивающих один ритм.

— Ты хоть понимаешь, — выдохнул он мне в губы, — что я готов разорвать любого, кто встанет между нами? Я готов на все, — в этом выдохе смешалось все: ярость, отчаяние и безумие, — лишь бы ты перестала смотреть на меня с ненавистью?

А потом произошла атака. На мой рот. На мои губы.

Ожесточенная и дикая.

Он целовал меня, будто хотел испить до дна, высосать душу, забрать себе без остатка. По-звериному жадно, по-хозяйски беспощадно.

Твердые губы вминались в мои, ломая последние барьеры с безжалостностью тарана.

Я попыталась оттолкнуть его — сначала. Секунду. А затем мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в крепкое тело, отвечая с той же необузданной страстью.

Кусать его губы до крови и в ответ получать утробный рык — я мечтала об этом много лет.

Годами мечтала познать мужской, запретный вкус, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду, чтобы впиться поцелуем в шею — собственнически, хищно, оставляя за собой дорожку из жгучих, влажных следов, горевших на коже, как клеймо. Я запрокинула голову, чувствуя, как его зубы смыкаются на нежной коже, как язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль с невыносимым, животным наслаждением.

— Аким… — вышло стоном.

Он втянул носом воздух у моего виска — глубоко, алчно, будто пытался вобрать в себя мой запах целиком, законсервировать в легких, сделать частью себя. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, оттягивая голову назад, открывая шею для новых укусов, новых поцелуев, сводящих с ума.

— Запомни раз и навсегда, — рокотом и обрывками. — Ты можешь кричать. Можешь бить. Можешь ненавидеть. Но принадлежать будешь только мне. Слышишь? Только мне.

Его руки блуждали по моей спине — сжимали, гладили, с силой притягивали, казалось, он пытается вместить меня в себя, сделать частью своего тела, спрятать. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — крупно, неконтролируемо.

Аким Сатаров, олицетворение силы, могущества и тотального хладнокровия, — дрожал сейчас. Как мальчишка. Как одержимый. И этот мелкий тремор передавался мне, проникал под кожу, заставляя отвечать еще отчаяннее, еще бесстыднее.

Запах возбуждения, острый, дурманящий, смешивался с терпким ароматом его парфюма, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова и плавились мозги.

— Тогда докажи, — выдохнула я, глядя в его бешеные глаза и меня разносило в разные стороны.

Он подхватил меня на руки одним движением — и я услышала, как жалобно хрустнула ткань моей блузки под его пальцами. Пуговицы покатились по полу — одна, вторая, третья… Счет им я потеряла сразу. Как и счет времени. Как и счет тому, что правильно, а что нет.

Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели — адским пламенем, в котором я готова была сгореть добровольно. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — жадно, изучающе, шокирующе.

Сильные и такие долгожданные руки скользнули под остатки блузки, царапая кожу шершавыми пальцами, и я выгнулась ему навстречу, забыв обо всем на свете.

— Я буду безжалостен, — последовало предупреждение, угроза, или обещание, но я, оглушенная его натиском, не сразу поняла значение этих слов. Аким впечатал меня к стене, вдавливая в холодный шелк обоев, и я застонала от ярчайшего контраста. — Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов.