Золото Блубёрда - Девни Перри

— Вкуснятина. Знаешь, я придумала этот рецепт лазаньи в том доме.

— Да?

— Да. Твоему папе так надоела лазанья к тому времени, как я довела рецепт до совершенства. Но он никогда не жаловался. Он просто съедал все, что я готовила, и говорил, что это вкусно, даже если это было не так.

Нежность в ее голосе заставляла мое сердце сжиматься.

— Это мило.

— Бывали такие моменты.

— Он, эм… давал тебе что-нибудь? В последнее время?

— Кроме головной боли?

— Мам. — Я закатила глаза. — Пожалуйста.

— Прости, я шучу. И нет. Я уже давно ничего от него не получала. Хотя некоторое время назад он прислал мне коробку.

Я выпрямилась.

— Когда?

— Господи. Это было больше года назад. После Дня благодарения. Это были всего лишь некоторые из моих старых вещей, которые я оставила здесь.

Черт.

— Например?

— Несколько фотографий. Дневник, который я вела еще до твоего рождения. Несколько безделушек. Честно говоря, я не придала этому особого значения. Открыв ее, я немного разозлилась. Я подумала, что он наконец-то не забыл прислать тебе рождественский подарок, даже пораньше, а когда поняла, что это просто какой-то старый хлам, который он мог выбросить или отдать мне много лет назад, я поставила коробку на полку в гараже и с тех пор о ней почти не вспоминала.

Больше года назад, после Дня благодарения, папа, должно быть, собирал вещи, чтобы переехать к Донни. Вероятно, он нашел мамины вещи и хотел от них избавиться.

— Ты не могла бы прислать мне эту коробку?

— Зачем? — спросила мама.

— Я не знаю. — Это была правда. Скорее всего, эта коробка станет еще одной, которую я в конечном итоге разберу. Но что, если мама что-то упустила? Что-то, что могло бы дать ответы на вопросы, которые продолжают множиться? — Наверное, я просто пытаюсь понять его, мам.

— Но это мои вещи, — сказала она. — Не его.

— Ты писала о нем в своем дневнике?

— Наверное. Я не помню, что в том дневнике.

— А не будет странно, если я его прочту? — Насколько я знала, она могла писать об их сексуальной жизни.

Меня затошнило.

Мама заколебалась, как будто мысленно возвращалась к тому времени, к тому, что она написала.

— Хорошо, хорошо. Я отправлю по почте завтра.

— Спасибо. Там ведь нет ничего о том, как вы с папой были

вместе

, верно?

Она расхохоталась.

— Нет. Я бы не отправила его тебе, если бы там что-то было. И уж точно не оставила бы его на растерзание твоему отцу.

— Спасибо, мам. — Я улыбнулась, снова облокотившись на прилавок и уставившись на свои синие шерстяные носки. — Люди в округе зовут его Блубёрд.

— Все еще?

— Да.

Она что-то проворчала. Это было умиротворяюще, как будто она была рада, что Блубёрд не исчез.

— Ты знаешь, я дала ему это прозвище.

— Я помню.

— Этот человек любил синих птиц (прим. ред.: прозвище Блубёрд дословно переводится как «синяя птица»). Он сказал, что они приносят удачу. Когда я назвала его так в первый раз, это была всего лишь шутка, но ему понравилось, и я продолжила, — в ее голосе послышалась нотка грусти.

Может, мама с папой и развелись, но это не избавило ее от переживаний. Она тоже оплакивала его потерю.

Таймер звякнул достаточно громко, чтобы мама услышала.

— Я лучше не буду мешать тебе есть лазанью. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, мам. Пока.

Я повесила трубку и вынула свой ужин из духовки, дав ему остыть, прежде чем сесть за стол в одиночестве и приступить к еде. У меня еще оставалось много еды, поэтому я накрыла противень фольгой и убрала его в холодильник. Потом я вымыла посуду, навела порядок в доме и подбросила еще одно полено в камин, прежде чем выключить свет и удалиться в свою комнату с папиным дневником под мышкой.

Если буду читать его перед сном, вероятно, увижу странные сны, но по какой-то причине мне не хотелось оставлять его в гостиной.

— Страдаешь паранойей, Илса? — спросила я, бросая дневник на кровать. — Да. И, по-видимому, еще и разговариваю сама с собой.

Я нырнула в ванную, чтобы умыться, но вместо того, чтобы включить воду, долго и пристально рассматривала свое отражение. Свои темные волосы. Карие глаза. Нос, лоб и подбородок.

Все черты я унаследовала от отца.

Паранойя мне тоже от него досталась? Мне только кажется, что люди заглядывают в мои окна? Шпионят за моей жизнью? Поделюсь ли я своими теориями заговора с Триком, когда в следующий раз зайду в бар?

Моя бабушка — папина мама — умерла в доме престарелых Далтона от болезни Альцгеймера. Я никогда не встречалась со своей бабушкой, но мама знала ее достаточно хорошо. Если бы я спросила, она рассказала бы мне о болезни моей бабушки, но я пока не была уверена, что хочу знать горькую правду. Я не была готова признать, что все признаки указывали на то, что у папы была та же болезнь.

Я отогнала грустные мысли и открыла кран, подождав, пока вода не нагреется. Затем я смыла косметику с лица.

Переодевшись в свою самую теплую фланелевую пижаму, я забралась в постель, забыв о любовном романе Даниэлы Стил, который читала каждый вечер, — было уже за одиннадцать, и мне давно пора было ложиться. Зевнув, я выключила лампу и поудобнее устроилась под одеялом.

Но, откинувшись на подушку и закрыв глаза, я, казалось, не могла отключить свой мозг.

Геррек.

Г-Е-Р-Р-Е-К.

Буквы, казалось, подмигивали под моими веками, как колесо обратного отсчета в начале старого черно-белого фильма.

Я крепче зажмурила глаза, пытаясь не обращать на них внимания, но сколько бы я ни лежала, заснуть я так и не смогла. К полуночи я перестала пытаться.

— Уф, — простонала я, садясь и потянувшись за книгой на прикроватной тумбочке. Но прежде чем я успела включить лампу, на стене вспыхнул огонек.

Я застыла, подняв руку над книгой в мягкой обложке и вглядываясь в темноту.

Вспышка повторилась, слабая и белая, но ее было достаточно, чтобы растревожить тени в моей спальне. Я села прямо, повернув лицо к окну.

Снег все еще покрывал большую часть стекла, но сугробы осели настолько, что в верхней части рамы образовалась трехдюймовая щель, через которую я могла выглянуть наружу.

Мерцание повторилось, серебряное и едва заметное. Как лунный свет.

Вот только, когда я ехала с работы домой, небо было затянуто облаками. Сегодня ночью