Без права на отказ авторитету - Ася Любич

Глава 4

Мне удаётся проскользнуть под его рукой, которой он пытался меня схватить, и отойти к двери.

— Нет, я не изменяю мужу. Он мой первый и единственный мужчина. И так останется всегда.

— Всегда, — шагает Бауэр по моей гримёрной, трогает платья, духи, помаду, которой я красила губы. Словно оставляет печать везде, где только можно. Марает мои вещи своей похотью. — Это слишком долго. Впрочем, я вполне готов и просто стать другом вашей семьи.

Эти его слова настолько не вяжутся с его наглым поведением, что у меня в груди рождается смех.

Я громко хохочу, хватаясь за живот.

— А вы точно знаете значение этого слова? Друзья — это о бескорыстии. А вы умеете только забирать и требовать.

— И как ты это поняла? По моим ботинкам?

— Думаю, вы тоже составляете о людях поверхностное впечатление, а именно поэтому мне совершенно нет интереса в дружбе с вами.

Хочу нажать ручку, но дверь открывается сама. Глеб.

— Извините, что задержался. Надеюсь, Аллочка развлекла вас интеллектуальной беседой.

— Она в этом мастерица. Теперь мне интересно, в чём ещё она так же талантлива.

Я прожигаю нового знакомого взглядом, надеясь, что его хватит для того, чтобы отпугнуть от себя. Раз уж испепелить не получается. Глеб снимает с вешалки моё пальто, помогает мне его надеть, пока Бауэр продолжает насмешливо нас рассматривать.

— Дорогая, ты же не устала? Сходим поужинать. А то дома у нас, как обычно, мышь повесилась, — смеётся муж.

Я только открываю рот, чтобы сказать, что очень устала, как Глеб продолжает:

— Александр хотел показать нам один из своих ресторанов.

— Вы же любите рыбу, Алла? — улыбается этот дьявол, давая понять, что мне так просто от него не отделаться. — Устрицы?

— Вот именно сегодня меня от них тошнит, — шиплю ему, заматываюсь шарфом и шагаю по коридору всё дальше. От наглого мужлана и от мужа, который втягивает меня в странное мероприятие. Это же не спектакль, где мне нужно сыграть роль, хотя партнёры бывают разными. Это настоящая жизнь, где меньше всего мне хочется натягивать на себя лживую улыбку и лебезить.

Глеб тормозит меня у выхода.

— Ты совсем охренела? Быстро вернись, ты идёшь в ресторан.

— Да с чего вдруг?! Он кто такой? Он же бандит, почему я вообще должна общаться с таким, как он?

— Потому что от него зависит, будешь ли ты и дальше примой театра, или мы оба пойдём искать новое место работы.

— Что? Что ты такое говоришь?

— Пойми, у нас просто нет выбора. Мы слишком долго к этому шли, много в это вложили. Мы не можем всё просрать только потому, что тебе кто-то там не нравится.

Меня как из лужи поливают.

Щедро так, брызгая грязью на белое пальто. Ляпая грязные пятна даже на лицо.

— Не понимаю. Почему… Кто он такой… — задыхаюсь, чувствую, как накрывает паническая атака. Как это… Что это…

Этого просто не может быть.

Не может быть!!!

— Он теперь хозяин здания, в котором находится театр. Он может уже завтра выкинуть нас всех. Он просто хочет понять, стоит ли тут оставлять культурное наследие или получить свою выгоду и сделать очередной торговый центр или банк. И от нас с тобой зависит, каким будет его решение. И ты ни хрена не помогаешь.

Глава 5

— А сразу нельзя было сказать? — сглатываю слюну, страх ледяной коркой растекается по телу. Меня словно держат в реалити-шоу, и скоро предстоит зайти в клетку с разъярённым волком. Огромным, опасным. — Как это произошло? Когда? А почему я ничего не знаю?!

— А вот так. Я хотел сказать тебе в ресторане, кто ж знал, что ты так его невзлюбишь. Он отличный мужик. Технарь до мозга костей, но тобой он восхищается. И ты просто обязана эту симпатию направить в нужное нам русло.

Направить в русло.

Я смотрю на Глеба и не узнаю его. Тот же шарф, который я дарила ему на годовщину. Те же руки, которые час назад аплодировали мне стоя. А говорит он со мной так, будто я реквизит. Красивый, дорогой реквизит, который нужно правильно поставить на сцену, чтобы понравиться покупателю.

За его спиной сквозь стеклянные двери виден холл. Мои афиши на стенах. Моё лицо, метр на полтора: «Алла Лисовская в роли леди Макбет». Я столько лет к этому шла. Через общагу с тараканами, через студию без балкона, через массовку, через «Алька Дояркина, куда ты лезешь со своим деревенским говором». Я выгрызала каждую строчку на этой афише.

И всё это время здание мне не принадлежало. И сцена не принадлежала. И, получается, я сама тоже.

Всё это принадлежит ему. Человеку, который полчаса назад при всех сказал, что ждал, когда я разденусь.

Мне хочется развернуться и уйти. Хлопнуть дверью так, чтобы задрожали витражи. Сказать Глебу, что я не кукла и не буду улыбаться человеку, который смотрит на меня как на товар на прилавке. Гордость поднимается к горлу горячей волной, и я почти слышу, как произношу это вслух.

А потом вспоминаю Алексея Петровича, нашего деда, которому семьдесят три и которого больше никуда не возьмут. Полю с тремя детьми. Мальчишек из массовки, которых мы переманивали из провинции обещаниями. Десятки людей, которые завтра утром придут на репетицию и даже не узнают, что их будущее решалось сегодня в ресторане, за устрицами.

Гордость никого из них не прокормит.

И я понимаю, что мне предстоит. Сидеть рядом с ним. Смеяться