Несбывшаяся любовь - Марина Эльденберт

— Да уж приходится, — язвительно произнес отец. — Пока ты рушишь свою жизнь вместо того, чтобы учиться в Штатах…

— Мне и здесь хорошо.

— Конечно, тебе здесь хорошо. С этой шалавой…

— Еще раз оскорбишь Роману — и я перестану быть твоим сыном.

Я поднялся из-за стола, оттолкнувшись от него ладонями. Получилось достаточно резко, даже тяжелое кресло отъехало, скрежетнув ножками по дорогому ламинату.

Отец не пошевелился, только окинул меня пристальным тяжелым взглядом.

— Условия мне вздумал ставить, щенок? — спокойно спросил он.

Я знал это его спокойствие, но почему-то именно сейчас оно на меня не подействовало, хотя раньше от таких слов по позвоночнику протянуло бы морозом. Возможно, сил мне придавала как раз эта маленькая хрупкая девчонка, временами забавно-боевая. Прозвище Ромашка ей очень шло, хотя она на него не менее забавно злилась.

— Какая я тебе ромашка? — говорила она.

— Самая настоящая. С лепесточками.

— С какими лепесточками, Бёрн?!

— Как с какими? Там, внизу...

— Бёрн!

А еще она забавно краснела. Очаровательно смеялась. В ней не было ничего показного, если она говорила «Нет», это означало «Нет», а не «Предложи что-нибудь получше», но от этого ее «Да» звучало как самая сладкая музыка в мире. Она не обладала талантами девчонок, которых я знал, но ее наивность в некоторых вопросах, неискушенность и чистая, истинная сексуальность сводили меня с ума.

Отказаться от всего этого только потому, что так решил отец? Да пошел он к черту!

Я развернулся, чтобы уйти, когда в спину мне ударило:

— Дам тебе время до конца недели, чтобы с ней расстаться. В противном случае я не отвечаю за то, что с ней может произойти.

Я остановился. Повернулся к нему.

Внутри сжималась пружина бессильной ярости.

— Ты рехнулся? — спросил я. — Ты мне угрожаешь?

— Не тебе. Ей. Потому что она угрожает твоей жизни и твоему развитию, — отец тоже поднялся из-за стола, раздувая ноздри. — Думаешь, я не повидал таких баб, как она? Это те невинные пташки, которые потом рожают кучу спиногрызов и камнем тянут мужика на дно со своими претензиями и правильностью. Хотя правильного в них самих — только дырка и сиськи.

Я шагнул к отцу, сжимая кулаки, но потом понял: это, нахрен, больше не мой отец. С тем же успехом можно было злиться на незнакомого мужика, который плюется гадостями.

— Пошел ты, — процедил я.

И вышел из его кабинета.

А вечером мне позвонила Иванна и сказала, что их с Романой чуть не сбила машина.

— На зеленом, представляешь? В двух миллиметрах от нас затормозил, сука! А потом просто смылся. Она тебе ничего не скажет, конечно, но ты бы к ней съездил, Бёрн. Она белого цвета была, когда меня в сторону оттолкнула. Я подумала, что ее прямо там удар хватит.

Что я мог сделать? Снова пойти к отцу? Пойти, нахрен, в полицию, где у него все куплено? Да ну. Это сейчас я понимаю, что мог сгрести Роману в охапку и уехать… или, хотя бы, попытаться. Вот только она все равно не поехала бы, потому что ее родители жили здесь. Так что все получилось так, как получилось.

К Романе я в тот вечер не поехал, в следующий раз мы встретились уже у Мелихиной, и все рухнуло.

Сам не представляя, почему я тогда просто не расстался с ней, зачем мне потребовался этот спектакль, я все это провернул. Зато сейчас я прекрасно понимал, почему: мне просто не хватило духа сказать ей в лицо, что все кончено. Я зассал дважды — когда повелся на провокацию отца и когда поступил так, как поступил.

Можно сказать, я разрушил все, что связывало меня с этим городом.

Отношения, которые делали меня живым. Девушку, которая стала моей первой любовью. Дружбу — Костик так и не простил мне Виолетту, да, признаться честно, я бы сам себя не простил.

Все, что мне оставалось — это уехать, и я уехал.

И злиться, по-хорошему, мне надо было не на Роману, а на себя. Только на себя. За то, что пошел на поводу у отца, за то, что сделал все так, как сделал. За то, что не видел, как растет мой сын.

Романа сидела на причале, болтая ногами в воде. Она подвернула брюки домашней пижамы, и, опираясь ладонями о доски, которые, по-хорошему, уже нуждались в покраске, смотрела на уходящее за реку и лес солнце.

— Ты обещал мне рассказать все, — напомнила она, почувствовав мой взгляд. — Все о том, что угрожает моему сыну.

— Мой отец делил территорию с одним парнем по имени Монах. — Я последовал ее примеру, стянул ботинки, подвернул брюки и сунул ноги в спасительную прохладу воды. Душно было невероятно, возможно, поэтому на нас еще не напали те самые комары. То ли подохли все от жары, то ли ждали заката, как вампиры из женских книжек.

— Но твой отец мертв. Делить больше нечего. — Она вскинула брови.

— Сначала я подумал, что он решил, что я приехал, чтобы продолжить его дела. И, когда я отказался с ним встретиться, он похитил Руслана. Герман тоже так решил, ну и, честно говоря, все указывало на него.

— Но?..

— Но я говорил с ним, и Монах сказал, что не впутывает в разборки детей, и что у него, в отличие от моего отца, есть кодекс чести.

— Очень дипломатично.

— Может быть и не очень, но это правда. Кто-то пытался стравить отца и Монаха за несколько дней до того, как Князя не стало. Им это почти удалось, и если бы им это удалось, в городе пролилось бы много крови. Но Монах встретился с отцом один на один, об этой встрече не знал даже Герман — и они оба выяснили, что действия, направленные