Бывший муж. Есть ли второй шанс? - Мэри Кац

А вот тут между нами повисает молчание, потому что это меняет всё.

До этого момента наши встречи были удобно упакованы в концепцию «он приходит к дочери». Он — отец, Алиса — ребёнок, я — просто мать, которая открывает дверь. Это безопасно. Это понятно. Это не требует от меня никаких решений, никаких шагов навстречу, никаких признаний. Я могу делать вид, что он здесь только ради неё. Что я здесь вообще ни при чём.

Но теперь он говорит: «К тебе». Не ради Алисы. Ради меня.

И я не знаю, что с этим делать, потому что если он приходит ко мне — значит, это не просто отцовство. Это не просто сделка. Это что-то другое, то, о чём мы оба молчим, то, чего я боюсь, то, что он, кажется, уже решил для себя.

Я не знаю, что ответить, как себя вести, чего он хочет. И главное — не знаю, чего хочу я.

Молчание затягивается. Он не торопит. Ждёт.

— Зачем? — наконец выдавливаю я.

— Помнишь, ты обещала позвать на ужин, когда она поправится?

— Я не обещала. Ты сказал, я не отказалась.

— Это одно и то же.

— Нет, — я чувствую, как внутри закипает. — Это не одно и то же. Обещать — значит брать на себя ответственность. А не отказаться — это просто… не сказать «нет». Ты воспользовался моей усталостью и тем, что у меня не было сил спорить.

— Я воспользовался? — в его голосе появляются знакомые нотки, он злится. — Ты сама сказала «хорошо». Своим ртом. Своим голосом.

— Потому что ты меня развёл! — я повышаю голос, но тут же оглядываюсь, боясь разбудить дочь. — Ты специально построил фразу так, чтобы я не могла отказаться. Чтобы я согласилась, не думая.

— А ты думала? — он не отступает. — Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем сказать? Или сначала ляпнешь, а потом разбираешься?

— Не смей меня учить!

— А ты не смей увиливать, — его голос становится жёстче. — Ты сказала «хорошо». Я услышал. Всё. Остальное — твои проблемы.

— Мои проблемы? — недовольно фыркаю в ответ. — Ты врываешься в мою жизнь, ставишь условия, манипулируешь, а потом говоришь, что это мои проблемы?

— Я не манипулирую, — он делает паузу. — Я просто напоминаю тебе о твоих же словах. Если ты не умеешь их держать — скажи прямо. Я пойму. Но не надо делать вид, что я тебя обманул.

— Ты…

— Что? — перебивает он. — Сказал, что буду рядом? Буду. Сказал, что хочу ужин вдвоём? Хочу. Сказал, что не отступлю? Не отступлю. Всё честно. Без подвохов.

Я молчу, потому что он прав. Он действительно не врал. Он просто… использовал мою слабость. Мою усталость. Моё желание, чтобы он был рядом.

— Ладно, — выдыхаю я. — Приезжай. Вечером.

— Жди, — он сбрасывает вызов.

Я смотрю на телефон, на экран, где погас его номер. Ладно, Дем, ты подловил меня. Я просто не могу не дать тебе ответку.

Разблокирую экран смартфона и быстро нахожу в телефонной книге нужный контакт.

— Алло, мама. Как насчёт того, чтобы приехать в гости?

Демид

Бляяя… Я сижу за кухонным столом, и передо мной — моя бывшая тёща. Женщина, которая всегда меня ненавидела. Которая сделала всё, чтобы наш брак трещал по швам. Которая сейчас смотрит на меня так, будто я — таракан, выползший из щели.

Вот почему Ника так быстро согласилась. У неё вечно был один и тот же приём, когда мы жили вместе — спрятаться за маму. Чувствуешь, что проигрываешь? Зови маму. Чувствуешь, что не можешь настоять на своём? Зови маму. Чувствуешь, что вот-вот признаешься в том, что я прав? Зови маму. И она приходила. Всегда. Спасала дочь от правды, от решений, от ответственности.

И сейчас — то же самое. Анна Петровна сидит напротив, скрестив руки на груди. Я помню этот жест. Он означает: «Я не уйду, пока не добьюсь своего». Она всегда добивалась своего. Кроме одного раза — когда я женился на её дочери вопреки её воле. Тогда она проиграла. И не простила.

— Не ожидала вас здесь увидеть, — говорит она, но голос звучит так, словно она хочет укусить и бросится на меня. Хотя, скорее всего, так и есть.

— А я не ожидал, что вы так быстро приедете, — отвечаю я. — Ника сказала, вы в другом городе живёте.

— Для внучки я готова на всё, — она смотрит на меня. — Даже терпеть ваше присутствие.

— Анна Петровна, — я подаюсь вперёд, — давайте без театра. Я здесь не для того, чтобы с вами ссориться. Я здесь для Алисы. И для Ники.

— Для Ники? — она усмехается. — Вы уже один раз были для неё. Чем кончилось? Она плакала ночами, пока вы пропадали неизвестно где с кем попало.

— Я не пропадал с кем попало, — стискиваю челюсть. — Я работал.

— А фотографии? — она не отступает. — Голые фотографии в вашем телефоне? Это тоже работа?

— Это была ложь, — я смотрю ей в глаза. — И вы это знаете.

— Я знаю только то, что вы разбили сердце моей дочери. И я не позволю вам сделать это снова.

— Вы не можете мне запретить, — я чувствую, как во мне закипает. — Я её отец. Я имею право на дочь.

— Право? — она приподнимает бровь. — А где вы были, когда Ника рожала? Когда моя дочь не спала ночами? Когда Алисочка болела? Где было ваше право тогда?

Я молчу. Потому что нечего ответить. Она права. Меня не было. Я не знал. И это моя вина.

— Я здесь теперь, — наконец произношу я. — И я никуда не уйду.

— Посмотрим, — она откидывается на спинку стула. — Посмотрим, как долго вы продержитесь.

Алиса вбегает на кухню, сжимая в руках новую куклу. Большеглазую, с длинными светлыми волосами и розовым платьем. Ту самую, которую я принёс позавчера.

— Бабушка, смотли! — кричит она, забираясь на колени к Анне Петровне. — Это мне дядя подалил. Она умеет говолить. И пить. И какать. Плавильно?

— Правильно, — Анна Петровна гладит её по