Цена перемен - Юлия Арниева

Берит выглядела заметно лучше. Синева под глазами исчезла, а на скулах проступал румянец, которого я давно у неё не замечала.

— Миледи, — произнесла она, приподнимаясь на подушках, но я остановила её жестом. — Мы вас заждались. Эдмунд уже в третий раз осведомлялся о вашем приходе.

— Не в третий, — поправил Эдмунд, не отрываясь от рисунка. — Лишь дважды.

— Прошу прощения, сэр. Дважды.

Когда лакеи внесли супницу, Берит все же спустила ноги с кровати и, опираясь на подставленную руку горничной, перешла к столу. Дождавшись, когда она устроится в кресле, я заняла место во главе стола, и мы отдали должное обеду.

В этот день нам подали густой, согревающий суп из перловки с пастернаком, запеченную ногу баранины под перечным соусом, тушеную капусту с мускатным орехом и соленую корюшку из Кингс-Линна. Для Берит, все еще соблюдавшей строгий режим после болезни, принесли отдельно отварную цыплячью грудку с разваренным рисом — до того бледную и постную, что от одного ее вида делалось тоскливо.

Лишь когда подали чай и сливовый кекс с вымоченным в бренди изюмом и баночку осеннего джема из поздних слив, за столом завязалась беседа.

Сперва отдали дань обсуждению погоды. Эдмунд с превеликим воодушевлением доложил, что в парке стаял последний снег и под северной стеной он обнаружил целую россыпь примул. Он намеревался сорвать их для матушки, однако вовремя рассудил, что срезанные цветы увянут к вечеру, тогда как нетронутые будут радовать взор до самого июня.

— Весьма разумно, — заметила Шарлотта. — Вы, сэр, рассуждаете как настоящий землевладелец.

Эдмунд зарделся от похвалы и с чувством собственного достоинства потянулся за вторым куском кекса.

Затем разговор перешел к новостям моды, где безраздельно господствовала Берит. Она едва ли могла осведомить нас о последних парижских или лондонских фасонах, зато хранила живописные воспоминания о филадельфийских туалетах. Мы с Шарлоттой слушали ее с искренним удовольствием. Берит описывала, как в Америке следовали английским фасонам неизменно с годовым опозданием и как супруги негоциантов выписывали из Лондона выкройки, дабы тут же перекроить их на свой лад — ведь чопорный английский фасон абсолютно не годился для знойного пенсильванского лета.

— У нас шутили, — с улыбкой вспомнила она, — что дама, прибывшая из Лондона, первый год шествует по Второй улице словно королева, а на второй ее перестают замечать, ибо вся округа успевает сшить нечто подобное, но куда более практичное.

— Полагаю, это наблюдение справедливо для всякого общества, где преобладают здравомыслящие люди, — отозвалась Шарлотта, разворачивая газету.

Нориджский листок трехдневной давности, доставленный со вчерашней почтой, пользовался здесь неизменным успехом: Берит зачитывала его от первой строки до последней, не обойдя вниманием даже объявления о продаже лошадей и извещения о пропавших собаках.

— Итак, — Шарлотта расправила лист. — Из столицы доносят, что переговоры в Амьене завершились и подписания договора ждут со дня на день. Сообщают, что курьеры сменяются непрестанно, а лорд Корнуоллис намеревается возвратиться в Англию тотчас по завершении дел.

— Значит, война окончена, — тихо проговорила Берит.

— Значит, война окончена, — согласилась Шарлотта, — по крайней мере до тех пор, пока ее не начнут снова.

Она огласила еще несколько известий: о том, что мистер Кок в Холкеме назначил свою овечью стрижку на июнь и ждет хозяев со всего королевства, о ценах на пшеницу в Норидже, впервые за три года пошедших на спад, и о курьезной судебной тяжбе, в которой фермер отсудил у соседа право прогона скота через чужой луг, израсходовав на процесс сумму, превышающую стоимость всего его стада.

— Вот вам, сэр, наглядный урок, — обратилась я к Эдмунду. — Прежде чем вступать в тяжбу, тщательно посчитайте издержки.

— А если сосед плохой? — с детской непосредственностью возразил Эдмунд.

— В таком случае посчитайте дважды.

Вскоре Эдмунда увлекли на занятия: настал час чтения с мистером Эймсом. Задержавшись в дверях, мальчик вспомнил важное:

— Миледи, а Уильям сегодня попал в цель два раза подряд. Я же один раз, зато бросил с трех шагов, а он с пяти.

— Всякий успех имеет собственную ценность, сэр, — ответила я, и дверь за ним затворилась.

Когда со стола убрали, я, устроившись в кресле напротив Берид, которая взялась за вышивку, обратилась к Шарлотте:

— Шарлотта, мне необходим ваш совет. Вернее, мне нужно построить дорогу.

— Путь от Хоу-Энда?

— От Хоу-Энда до среднего шлюза. Восемь миль, из которых три пребывают в совершенно отвратительном состоянии. Я договорилась с местными фермерами перевозить кирпич небольшими партиями, по триста штук на воз, однако и это станет испытанием. В апреле грунт там превращается в жидкое месиво, колеса разобьют колею до самой оси, и к маю мы получим не дорогу, а непроходимую канаву.

— А починить?

— Чинить нечего, там нечему держаться. — Я потянулась за карандашом и набросала на обороте газеты две линии. — Во-первых, она должна быть выше окрестной земли, чтобы вода стекала с нее, а не в нее. Во-вторых, под ней должно лежать твердое основание, иначе все утонет в глине после первого дождя. В-третьих, у нее должны быть края, иначе она расползется вширь, как масло по хлебу.

Шарлотта разглядывала мой чертеж, чуть склонив голову.

— Основание можно взять у Маршей, — продолжала я. — У них за сушилами лежат горы битого кирпича, пережженного, недожженного и колотого, скопившиеся за три поколения. Продать его некому, свезти некуда. В кладку он не годится, а под дорогу лучше не придумаешь: набить его в корыто, утрамбовать, и получится основание, какого не всякий тракт имеет.

— А края?

— Горбыль. Доски из-под пилы, которые идут на растопку, у нас их довольно. Уложить по обе стороны, закрепить кольями, и они не дадут щебню расползтись.

— И все же по битому кирпичу вы не поедете, — заметила Шарлотта. — Возы разобьют его в пыль, а пыль в первый же дождь станет грязью.

— Вот тут я и не знаю, как быть, — призналась я. — Доставка камня слишком разорительна. Мостить булыжником все восемь миль — безумие, проще возить кирпич в объезд, по старому тракту.

Шарлотта помолчала, глядя куда-то поверх моего чертежа, и вдруг оживилась.

— Миледи, а ведь у моего отца