Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Старуха медленно вскинула мутные, подёрнутые бельмами глаза, и в их глубине хищно блеснула насмешливая искра.

— Что привело в мою глушь столь знатных господ? — проскрипела она, не прерывая мерного движения черпака. Её голос напоминал скрежет ржавого железа по могильному камню.

Хокон замер у входа, заполнив собой дверной проем. Тень от пляшущего пламени ложилась на его суровое лицо, делая черты еще более резкими.

— Случай, — отрубил он.

Сделав шаг вперёд, он остановился у самого очага, возвышаясь над ведьмой скалой.

— Ты лучше поведай, старая… кто только что покинул твой порог? С какими делами приходила сюда эта женщина?

Старуха зашлась в беззвучном, надсадном хихиканье, обнажая тёмные провалы десен.

— То не твоя забота, молодец… — прошамкала она, и в её тоне проскользнула издевательская уверенность.

Слова ещё не успели раствориться в едком дыму хижины, как Бьёрн сделал движение.

В один стремительный шаг он сократил расстояние. Его пудовая ладонь сомкнулась на костлявой шее старухи, намертво пригвоздив её к спинке колченогого стула. Чугунный котёл качнулся на цепи, и едкое варево с шипением плеснуло в огонь.

— Ты смеешь перечить ярлу?! — прорычал Бьёрн, и от этого звука задрожали сухие пучки трав под потолком. — Отвечай на вопрос, не то я вытрясу из тебя твой гнилой дух, старая карга!

Эринейя забилась в тисках, издав сдавленный хрип, но в её мутных глазах всё так же неподвижно застыл холодный, нечеловеческий блеск.

— Потише… полегче… — прохрипела она, кривя беззубый рот. — Значит, сам ярл почтил мою убогую лачугу… Тот самый… Дважды умерший и дважды рождённый…

Бьёрн от неожиданности чуть ослабил хватку. Старуха жадно втянула воздух, и по хижине разнесся её дребезжащий, похожий на сухой шелест смех.

— Скажу… всё скажу тебе, воскресший, — прошипела она, вонзая в Хокона прямой, как спица, взгляд. — Девица эта — бастардова кровь… И не впервой она топчет порог моего дома. За зельем пришла.

— За каким именно? — голос Хокона прозвучал сухо и жёстко, словно удар клинка.

Бьёрн, не дожидаясь ответа, снова угрожающе надавил на горло ведьмы.

— Говори!

Эринейя искривила губы в подобии усмешки.

— От бремени женского… — прошипела она, и каждое слово упало в тишину хижины, точно капля яда.

— От бремени?! — резко выдохнул Орм, и голос его сорвался. — Она… она в тягости?

Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. На миг сердце его испуганно и сладко ёкнуло. В голове ослепительной вспышкой пронеслась безумная мысль: Элли ждёт ребенка… его ребенка. Он уже видел наяву, как ведёт её под руку перед притихшим замком, как объявляет своей законной женой…

Но призрачное видение рассыпалось в прах, не успев окрепнуть. Старуха зашлась в сухом, надсадном кашле, который перешёл в хриплый смех.

— Да нет же… — прошамкала она, скалясь. — Не может она быть в тягости.

Эринейя медленно облизала запёкшиеся губы, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Своего дитя она вытравила… почитай, больше двух лет назад. С тех пор она — пустоцвет. Мёртвая утроба, не способная дать жизнь.

В хижине воцарилась тяжёлая, удушливая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котла.

— Это зелье она просила не для своего чрева, — вкрадчиво продолжила ведьма. — Для кого-то из замка… и, чует мое сердце, помыслы у нее чернее сажи.

Орм стремительно побледнел, его лицо стало землисто-серым.

— Ты лжешь, старая падаль! — вскричал он, хватаясь за рукоять ножа.

Эринейя медленно повернула к нему голову. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки.

— Ну да… ну да… — прошелестела она. — А ты, верно, и есть тот племенной бычок, которого она к себе привязала?

Она коротко, издевательски хмыкнула:

— И то приворотное зелье, что ты пил из её рук, тоже сварила я.

Бьёрн нахмурился, и его взгляд, тяжёлый как свинцовая плита, пригвоздил Орма к месту.

— Приворот? — переспросил он глухо. — Так вот почему ты в одночасье стал распоследним дурнем, едва связавшись с этой девкой?

Хокон некоторое время хранил молчание, бесстрастно изучая старуху, а затем перевел взор на щербатые полки, уставленные горшками и пыльными свертками.

— Позволь взглянуть на твои запасы, — произнёс он с обманчивым спокойствием, в котором чувствовался металл.

Эринейя хмыкнула и небрежно повела костлявой рукой в сторону своих сокровищ.

— Смотри… коль охота есть, — проскрипела она.

Бьёрн наконец разжал пальцы на её горле, но остался стоять над ней живой горой, скрестив могучие руки на груди. Старуха, шаркая разбитыми брогами, подошла к полкам и принялась извлекать один свёрток за другим, выкладывая их на свет.

— Вот, — прошамкала она, разворачивая истлевший холщовый мешочек. — Твой приворот.

Она вытряхнула на ладонь горсть мелких тёмных семян.

— Сушёная крапива… Первая сила для мужской яри. Чтобы кровь в жилах кипела.

Следом на столе оказался другой свёрток.

— Корень любистока, в пыль истёртый. Дух разжигает, сладость даёт.

Она вытащила пучок бледных, почти прозрачных соцветий.

— Таволга… Сердце делает мягким, точно воск.

И ещё один пук сушёного зелья.

— Мята — для аромата и вкуса.

Старуха щурилась на травы, словно перебирала чётки старых, дурных воспоминаний.

— Всё это на крепкой медовухе настаивается… — продолжала она, и её лицо внезапно исказилось в зловещем оскале. — Но чтобы узел затянулся намертво, добавить надобно… крови женской. Грязной, нутряной.

Орма качнуло. Лицо его вмиг стало землистым, а к горлу подкатил нестерпимый ком.

— Тьфу, мерзость… — его резко скрутило, он отшатнулся к стене, едва сдерживая рвотные позывы.

Бьёрн коротко, издевательски хохотнул, глядя на побратима.

— Что, Орм? Видать, слабоват ты оказался для такой «любви».

Орм зло вытер рот рукавом, и в его глазах, затуманенных тошнотой, вспыхнула первобытная, лютая ненависть.

Старуха тем временем продолжала копошиться на полках, выуживая из пыльных недр свои сокровища.

— А вот это, — прошамкала она, демонстрируя очередной свёрток, — чтобы сон прогнать да бодрость в жилах удержать.

Она развернула ветхую тряпицу, обнажив содержимое:

— Листья падуба, сушёный цвет вереска… да сустав лягушачьей лапки для крепости.

Бьёрн брезгливо фыркнул, едва взглянув на подношение:

— Настоящий пир для воина, нечего сказать.

Ведьма хмыкнула, пропустив колкость мимо ушей, и потянулась к пузатому глиняному горшку:

— А вот это, чтобы…

Но Хокон уже перестал её слушать. Лягушачьи потроха и прочая болотная мерзость интересовали его меньше всего, зато травы заставили его подойти вплотную. Он внимательно изучал пучки, брал их в руки, растирал сухие соцветия между пальцами и жадно вдыхал аромат.

— Любисток… — пробормотал он, осторожно перетирая сухие листья в пальцах. — Таволга. Вереск.

Память подкидывала обрывки прежней жизни, наслаивая их на суровую реальность Альбы.

«Падуб… — мелькнуло в голове. — У нас в