Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

В тишине очень громко раздается лающий кашель, а Варрик напрягается, прикрывает ладонью глаза, и кажется, что вот-вот сдастся под тяжестью всего мира.

— Как Лина? — спрашиваю я.

— Лучше, — отвечает он, поднимая на меня усталый взгляд. — Если заснула, значит, приступ отступил.

— Это часто?

— Со временем становится все чаще и сильнее, — признается он после недолгой паузы. — Но ведь вы не об этом пришли сюда поговорить?

Он указывает на три стула около стены и кивком предлагает садиться. Кайан ставит стулья ближе, дожидается, когда присядем мы с Мартой и только после этого садится сам.

— Там… Пришли с пенсией? Из конторы? — доносится сип из-за занавески.

Варрик встает, пересекает комнату и прячется за занавеской.

— Нет, отец, по моим делам, — доносится до нас едва слышно. — С пенсией, наверное, завтра придут. Спите.

— Да. Наверное.

Снова раздается кашель. Варрик появляется спустя несколько секунд и возвращается на свой стул, не поднимая на нас взгляд. Сейчас в нем лишь тень того человека, который уверенно держался при опасности быть обнаруженным на мошенничестве или который собирался отказаться говорить с арканами.

Скупщик прятал свои проблемы от лишних глаз, но сейчас мы, совершенно чужие люди, видели его слабость. Мне стало неудобно, что я вот так ворвалась в его жизнь. И в то же время сердце сжималось от сочувствия. Я даже готова была простить ему то, что он сбивал у графини цену.

— Спрашивайте, — произносит Варрик чуть слышно. — Только быстро.

— Нет. Сначала я хочу понять, что с Линой, — говорю я.

Варрик морщится, как будто я наступила ему на ногу. Молча меняет компресс на голове Лины.

— У нее подобное с рождения, — говорит скупщик. — Как вы понимаете, денег на лекаря у нас нет. Но однажды мы ездили в Фортаун в призрачной надежде, что нам смогут помочь.

— Не смогли?

— Нет. Но намекнули, — Варрик презрительно хмыкает, — что лучше бы нам сидеть молча и терпеть. Потому что это не просто болезнь. Это действие шахт.

— Шахт? — удивляюсь я.

Кайан молча слушает, но я вижу, что он запоминает каждое слово.

— Их. Мой тесть, — Варрик кивает на занавеску, — всю жизнь проработал на добыче эфиролитов. В шахтах. После вахт возвращался домой в грязной одежде, на которой была пыль. Моя жена, которая с детства жила с этим, была слабой. А дочь… Лина такой уже родилась.

Варрик отводит глаза к печи.

— После родов жена так и не оправилась. Кашляла, мерзла, быстро уставала. Но работала, как могла: шила, вышивала. Все работают, неара Торн. У нас иначе нельзя. Потом ее не стало.

Варрик теребит манжету. Я смотрю на Лину. Девочка спит, чуть приоткрыв рот.

— Но об этом, конечно, молчат? — спрашиваю я. — И компенсацию не платят?

«И пенсию», — добавляю я мысленно, понимая, что ждет старик.

— Почему же? — усмехается Варрик. — Мешок угля и оплату похорон.

Я поворачиваюсь к Кайану, глаза которого меняют цвет с золота на лед — и обратно. Впервые вижу в нем настолько противоречивые эмоции.

— Поэтому Лина работает? — уточняю я.

— Лине двенадцать, но она знает цену лекарств и хлеба. Она упряма не меньше матери, и сама нашла работу. Я сначала пытался ее остановить, но…Так она хотя бы на глазах, неара Торн, — отвечает скупщик. — Ей или я помогу, или за мной отправят, если вдруг в этот момент меня нет. Дома ей не поможет никто.

Мне нечего сказать в ответ: слова сочувствия не только бессмысленны, но и оскорбительны.

— Я не хороший человек, неара Торн, — произносит Варрик. — Я занимаюсь тем, что приносит быстрые деньги, но не убивает. Потому что если я умру, то помочь им будет некому. Теперь вы понимаете, почему я не горю желанием говорить?

Снова становится тихо, так что слышно тяжелое дыхание старика за занавеской.

— Увы, ваше молчание не сохранит жизнь, — говорит Кайан. — Те, кто стоит за этим всем не собираются оставлять в Гримспорте ни одной живой души, которая могла бы что-то рассказать.

Варрик кивает, смотрит на Лину.

— То, что помимо добычи эфиролитов в разломе есть еще что, я понял довольно давно, — говорит он. — Когда к нам забредали парни, оравшие, что у них есть дикие камни. Потом их находили в канаве с ножом в брюхе. Конечно, без камней. Но я скупщик, какое мне до этого дело, правда?

— Что-то поменялось? — уточняю я.

— Мне отсюда не уехать, — Варрик обреченно пожимает плечами.

Кайан подается вперед и опирается локтями на колени.

— Время от времени к хозяину «Хромого краба» наведывалась троица. Все в дорожных плащах и капюшонах. Сначала редко, потом чаще, — говорит скупщик. — А после того, как Крауг в один вечер орал на весь «Краб» что проиграл себя, перестали появляться совсем. Зато он окончательно стал завсегдатаем.

Черты лица шадхара заостряются, он становится еще больше похож на хищника на охоте.

— Вы помните, как они выглядели?

— Как три фигуры в плащах. Идентичные. За исключением того, что только под одним плащом был кто-то высокого происхождения.

— Почему вы так решили? — переспрашивает Кайан.

— Шадхар, — говорит Варрик, как будто ему приходится объяснять само собой разумеющееся. — Можно иметь такую же выдающуюся фигуру, как у арканов. Но никогда не повторить этой уверенной и гордой походки и разворота плечей.

Марта одобрительно хмыкает, соглашаясь.

— Почему вы связываете ту выходку Крауга и исчезновение людей в капюшонах? — продолжает допрос Кайан.

— Потому что после этого момента Крауг почти бросил играть и стал появляться время от времени в компании