Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я почувствовала, как румянец с новой силой заливает щёки.

— Бирюза?.. — эхом отозвалась я, пробуя на вкус незнакомое слово. — Я и не знала, что у него есть такое имя. Мне сказали, что это «царицын камень» из самого Царьграда. Его подарил в Ладоге мой названный брат…

Я говорила почти шёпотом, боясь разрушить воцарившееся между нами хрупкое доверие. Хокон тепло улыбнулся, и эта улыбка коснулась не только его губ, но и глаз.

— На Востоке его зовут бирюзой, — подтвердил он, продолжая бережно держать мою руку. — И ты права, он проделал долгий путь из жарких земель, чтобы оказаться здесь.

Внезапно его взгляд стал задумчивым, словно в памяти всплыло нечто важное.

— Погоди… — негромко произнёс он.

Хокон выпустил мою ладонь и шагнул к массивному сундуку, который я в суматохе даже не приметила. Он стоял особняком у стены — широкий, приземистый, обтянутый тёмной тисненой кожей. По его углам и крышке бежали кованые серебряные ленты, переплетённые в сложные, диковинные узоры. Вещь выглядела чужестранной, привезённой из тех далеких земель, где богатство не знают счета.

Тяжёлая крышка откинулась с глухим, утробным вздохом. Внутри, в глубине ларя, темнели аккуратные кожаные мешочки. Хокон уверенно выбрал один из них, туго набитый и увесистый.

Он медленно развязал тугие тесёмки и одним движением высыпал содержимое прямо на гладкую кожу крышки.

Дыхание перехватило. У меня перед глазами в одно мгновение вспыхнуло золото — яростное, ослепительное, живое. Оно не просто блестело, оно словно излучало собственное солнечное тепло, накопленное в южных краях.

Я, словно завороженная, сделала шаг вперед, боясь даже моргнуть, чтобы это видение не исчезло.

Первой мой взгляд приковала малая тиара. Золотой обруч, тонкий и изящный, мягко изгибался, а над ним поднимались причудливые переплетения, похожие на застывшие солнечные нити. В их перекрестиях сияли вставки бирюзы — чистой и нежной, словно лоскутки летнего неба.

Рядом искрились серьги невероятной красоты: золото в них венчали подвески из лазурного камня и медового янтаря. Они жадно ловили скудный свет комнаты, и казалось, будто внутри каждого янтарного зерна заперто крохотное живое солнце.

Я трепетно коснулась ожерелья. Оно состояло из двух рядов тяжёлых золотых звеньев, которые послушно ложились друг на друга. Между ними мерно чередовались крупные капли янтаря и бирюзы — союз небесной лазури и солнечного тепла. А чуть поодаль сияло кольцо — массивное, в гладкой оправе которого овальный голубой камень был окружен россыпью янтарных искр.

Я смотрела на это великолепие, не смея поверить, что оно реально.

— Это чистое золото, — негромко, буднично произнёс Хокон.

Я вскинула на него глаза. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто ловил каждый мой вздох.

— А камни — лучшая бирюза и куршский янтарь, — продолжал он. — Это всё для тебя, Мойра.

Осознание доходило до меня медленно, по крупицам.

— Мне?.. — едва слышно выдохнула я.

— Тебе.

Он сократил расстояние между нами до одного шага.

— Надень их. Они лишь бледная тень твоей истинной красоты.

Я почувствовала, как щёки обдало жаром.

— У меня есть ещё камни, — добавил он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность хозяина. — Горсть бирюзы и янтаря. Я велю мастерам изготовить для тебя новые браслеты и кольца… столько, сколько пожелаешь.

Я замерла перед золотым сиянием, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю вовсе не на сокровища. Мой взор был прикован к нему — к моему мужу.

— Хокон… — прошептала я одними губами.

И в этот миг моё сердце забилось так часто и гулко, что, казалось, его стук заполнил всю комнату.

Хокон.

Я стоял чуть в стороне, не в силах отвести взгляда от Мойры. Она склонилась над раскрытым сундуком, и в её глазах, обычно спокойных и синих, заплясали отблески золота и камней. Бирюза казалась ещё ярче, отражаясь в её зрачках, а янтарь сиял, словно застывшие капли полуденного солнца.

И вдруг в моей голове, будто от удара обухом, вспыхнуло одно-единственное слово.

Осёл. Самый настоящий, непроходимый осёл.

Я прищурился, наблюдая за тем, как она трепетно касается украшений. Здесь, в этом сундуке, лежало целое состояние: горы серебра, россыпи камней, золото, за которое иные короли перегрызли бы друг другу глотки. И это лишь малая часть. Мои схроны в Дании ломились от добычи, тайники были полны монет, а сколько добра я ещё даже не успел перевезти сюда…

А моя жена…

Моя законная жена до сих пор носит побрякушку, подаренную другим мужчиной.

Пусть он трижды названный брат, пусть побратим — сейчас это не имело значения. Мысль эта полоснула по самолюбию резко, как удар весла о ледяную воду. Я снова впился взглядом в тонкий серебряный ободок на её запястье, и внутри поднялось странное чувство — обжигающее, колючее и нестерпимо упрямое. Это было не просто недовольство. Это была тихая ярость собственника, который вдруг осознал, что на его сокровище всё ещё красуется чужое клеймо.

— Ну и осёл же ты, Хокон… — едва слышно выдохнул я себе под нос, качая головой.

Шагнув к сундуку, я по-хозяйски опёрся ладонью о его тяжёлую крышку. Внутри ворохнулось запоздалое, но острое удовлетворение: наконец-то я сделал то, что обязан был сделать давным-давно. Одарил свою женщину. Так, как положено воину. Так, как подобает мужу.

Я завороженно наблюдал за Мойрой. Она касалась украшений с таким трепетом, будто боялась спугнуть их сияние. Её искреннее, почти детское потрясение вызывало у меня добрую усмешку. Честно признаться, смотреть на неё сейчас было истинным удовольствием: пылающие щёчки, сияющие глаза и пальцы, которые едва заметно дрожали, когда она подносила к свету тяжёлые серьги.

— Ну что, жена… — позвал я, заставляя её вскинуть на меня взгляд.

Я коротко хлопнул по серебряной оковке сундука и обвёл глазами наши покои.

— Сейчас кликну слуг. Голыми эти стены останутся недолго. Будешь командовать, — продолжил я, ловя её растерянный взор. — Решай сама: где расстелить ковры, куда вешать гобелены и как расставить лари.

Я широким жестом обрисовал пространство вокруг:

— Наводи красоту. Вдохни в наши покои жизнь. Дом без женщины — что драккар без паруса: плыть можно, но ох как тяжело.

С этими словами я развернулся и направился к своему новому креслу — тому самому, над которым Фроде корпел с таким видом, будто ваял трон для конунга. Я опустился в него, с наслаждением вытянул гудящие ноги и откинулся на спинку. Мягкая набивка приняла меня, как родного.

— Вот это вещь… — довольно пробормотал я, чувствуя, как уходит напряжение последних дней.

Мойра стояла среди сокровищ —