Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

В этот миг дверь распахнулась, впуская в комнату свежий воздух и шум замка. Я подняла голову и встретилась взглядом с Хоконом. Он замер на пороге — высокий, широкоплечий, с той редкой лёгкой улыбкой, которая вмиг стирала с его лица суровость, делая его совсем молодым.

— Мойра, — весело проговорил он, и в его голосе прозвучала затаённая гордость. — Ремонт окончен. Идём принимать работу, хозяйка.

Я растерянно моргнула, откладывая шитье:

— Неужели уже всё?

Он подтверждающе кивнул и широким жестом обвёл пространство:

— Осталось лишь навести красоту и уют… Но это уже твоя забота. Мужское дело сделано.

Я бережно сложила вышивку на край стола, поднялась и шагнула к нему навстречу.

— Что ж, тогда веди, — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри разгорается любопытство.

Мы миновали длинный переход и углубились в наше крыло. Когда тяжёлая створка покоев поддалась моему толчку, я замерла на самом пороге, не в силах вымолвить ни слова.

— Боже… — только и выдохнула я.

Ноги стали ватными, я не сразу решилась войти внутрь. Комната преобразилась до неузнаваемости. Она стала иной — светлой, живой, наполненной теплом, которого эти стены не знали веками.

Половицы под ногами стали невероятно ровными и гладкими; светлые доски мягко поблёскивали, словно их только что кропотливо отполировали вручную. Даже стены, казалось, начали излучать тепло, а обновлённые окна теперь смыкались плотно, не пропуская ни малейшего сквозняка. Но больше всего меня поразила мебель.

Я медленно прошла вглубь комнаты, боясь нарушить эту новую, диковинную гармонию.

— Что это?.. — сорвалось с моих губ.

Вдоль стен выстроились высокие, статные шкафы с изящными дверцами — совсем не те грузные сундуки, к которым мы все привыкли с самого детства. Я осторожно потянула за ручку, и створка бесшумно поддалась, открывая взгляду ряды аккуратных полок.

Я не выдержала и тихо, по-девичьи рассмеялась:

— Хокон… это же настоящее чудо!

Он не отвечал, лишь стоял у двери, небрежно прислонившись плечом к косяку. Его внимательный взгляд неотрывно следовал за мной, ловя каждое изумление на моём лице.

Я же, ведомая любопытством, уже не могла остановиться. Моё внимание привлекли диковинные кресла. Я осторожно опустилась в одно из них и невольно ахнула: оно оказалось мягким. По-настоящему, облачно мягким! Высокая спинка бережно поддерживала плечи, а широкие подлокотники так и манили дать отдых рукам.

— Я никогда… никогда не видела ничего подобного, — прошептала я, утопая в небывалом уюте.

Хокон лишь понимающе усмехнулся, продолжая хранить молчание, которое было красноречивее любых слов.

А затем мой взгляд упал на дверь в детскую. Забыв о чинности, я почти подбежала к ней и заглянула внутрь — и снова замерла, поражённая увиденным.

В самом центре светлой комнаты стояла кроватка. Это не была тесная подвесная люлька, в которых у нас испокон веков спали младенцы. Нет, передо мной красовалось изящное деревянное ложе с аккуратными решётчатыми стенками из точёных брусочков. Я коснулась дерева — оно оказалось шелковистым, идеально гладким, сохранившим живое тепло мастерских рук.

— Стенки подвижные, — раздался за моей спиной низкий голос Хокона.

Я обернулась, полная изумления. Он подошёл ближе и одним скупым, уверенным движением поднял, а затем опустил одну из перекладин.

— Чтобы тебе было удобнее брать малыша на руки.

Я смотрела на это приспособление почти с благоговением. Рядом примостился пеленальный столик с высокими бортиками и вместительной полкой внизу. Я не выдержала и тихо рассмеялась, не в силах сдержать восторг.

— У нас детей всегда теснили в узких колыбелях… — выдохнула я. — И никто никогда не додумывался до отдельных столов для пеленания.

Я медленно повернулась к нему. Всё это время Хокон неподвижно стоял рядом, ловя каждое мое движение, каждый восторженный жест, и в его взгляде читалось редкое, глубокое довольство.

— Тебе по душе, Мойра? — негромко спросил он.

Я вскинула на него сияющий взгляд — наверное, сейчас я выглядела как ребёнок, получивший самый заветный подарок.

— Очень! — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок благодарности.

Он сделал шаг ко мне, сокращая последние дюймы расстояния.

— Всё для тебя, рыбонька моя, — мягко произнёс Хокон, и в его голосе прозвучала такая надёжность, какой я не знала прежде. — Для тебя и для нашего малыша.

Он замер совсем рядом, и я кожей почувствовала исходящее от него жаркое тепло. Воздух между нами, казалось, накалился; я слышала его мерное дыхание и ощущала, как оно касается моего лица. Хокон медленно склонился, заглядывая в самую глубину моих глаз, и коснулся моих губ поцелуем — невероятно нежным, почти невесомым.

Раньше я бы наверняка вздрогнула. Смутилась бы, отпрянула, выставив ладони в защитном жесте. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Я вдруг осознала, что не хочу бежать. Напротив, во мне родилось безотчётное желание стать еще ближе.

Тихий вздох сорвался с моих губ, и я сама сократила последнее расстояние. Прижалась к его широкой, надёжной груди, пряча там мои пылающие щёки. Его руки — огромные и сильные — осторожно сомкнулись за моей спиной. В это мгновение мир вокруг перестал существовать; осталось лишь это щемящее чувство покоя, будто всё наконец встало на своё законное место.

Я стояла в кругу его рук, пытаясь унять суматошный стук сердца. Оно билось слишком быстро, слишком громко для простой прогулки по покоям. Всё здесь было новым, согретым заботой и по-настоящему живым. А мой муж… Хокон… он смотрел на меня так, словно его собственное счастье целиком зависело от блеска моих глаз.

Я ещё не до конца привыкла к этому слову — «муж». Но когда он внезапно взял мою ладонь в свою, все мысли вылетели из головы. Бережно, словно касаясь хрупкой драгоценности, он поднял мою руку к своим губам.

Я замерла, боясь пошевелиться. Никогда прежде — ни в древних сагах, ни в песнях скальдов — я не слышала, чтобы мужчина обращался с женщиной с таким трепетом. Почтительный поцелуй в руку… Тепло его губ обожгло кожу, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, пробежала живая, искрящаяся волна.

Растерянность захлестнула меня, а щёки загорелись. Хокон не спешил отпускать мою ладонь; его пальцы медленно, ласково поглаживали мою кожу, вызывая сладкую дрожь… и вдруг он резко остановился.

Его взгляд замер на моем запястье. Он заметил браслет — тот самый, из тонкого серебра с небесно-голубым камнем. Хокон чуть склонил голову, с интересом изучая украшение.

— Мойра… — в его голосе прозвучали непривычно мягкие