Цена перемен - Юлия Арниева

и неимоверно глуп. Умный человек, получив такое послание, порвал бы с сообщниками. Глупец разыграл собственную смерть и остался в их руках — только без имени и без прав. — Он вернулся к креслу и сел; трость поставил между колен и сложил на ней обе руки, как делал всегда в самые тяжелые минуты. — Пять лет я жил с мыслью, будто отправил сына на дно собственной рукой. Теперь выясняется, что я отправил его всего лишь в Филадельфию, где его добили другие. Не знаю, Катрин, какая из этих вин тяжелее. Полагаю, взвешивать их — занятие для моих бессонниц, а не для нашего разговора. — Он посмотрел на письма, потом на меня. — Ваши выводы логичны. Я пришел бы к тем же, будь у меня ваши бумаги и ваша голова. Вопрос в другом: что вы намерены теперь с этим делать?

— Занять умы лорда Ярмута и графини Уэстморленд делами поважнее заботы обо мне, — ответила я.

Граф приподнял бровь.

— И у вас есть возможность это устроить?

— Полагаю, да, — сказала я, думая о человеке, который вместе со мной разглядывал каменных тамплиеров и говорил, как опасно знать лишнее о сильных мира сего.

— Что ж, я не возражаю. — Граф произнес это спокойно, точно визировал бумагу. Затем он взглянул на шкатулку, и что-то в его лице изменилось. — Один вопрос, Катрин. Вдова знает? Что в этих письмах и куда они пойдут?

— Берит сама передала их мне, Артур. Она рассудила, что такие бумаги способны стать плахой или щитом, но ей самой не под силу определить, чем именно. И просила меня лишь об одном: чтобы прошлое отца не бросило тени на Эдмунда.

— Не бросит. — произнес граф твердо. — Позор отцов не переходит на детей, пока жив хоть кто-то, способный встать между этой грязью и мальчиком. В Хавершем-холле таких людей теперь двое. — Он побарабанил пальцами по трости и, чуть помедлив, добавил: — Умная женщина эта Берит… мой сын не заслуживал такой жены. Впрочем, подозреваю, она разглядела это раньше меня.

— Вы понимаете, чем это может обернуться, Артур. Если делу дадут ход — заговорят о Хавершемах. Контрабанда, мнимая смерть, все эти письма… И еще одно: вам ведь была выплачена страховка за погибшие корабли.

— Пусть говорят. — Он пренебрежительно пожал плечами. — Нашему имени скандал не повредит: оно пережило измену Тюдорам, две опалы и моего деда, о котором я не рассказываю дамам. А страховые выплаты я верну до последнего шиллинга — невелика потеря, зато эти деньги перестанут жечь мне руки. — Он помолчал и прибавил будничным тоном: — Уберите бумаги, Катрин и достаньте карты. Я, представьте, соскучился по пикету: ваша мисс Фрейзер хороша, но она играет, чтобы выиграть, а вы чтобы поговорить. В мои годы это ценишь куда больше.

Мы сыграли три партии. Говорили мало и о пустяках — о трубах Радда, о щенке, о том, что миссис Бакстон опять пересолила ветчину, — и в этой намеренной обыденности было больше истинной заботы, чем в любых словах утешения. Граф выиграл дважды; на третьей партии я перестала поддаваться, и он одержал верх снова, на сей раз честно, чем остался особенно доволен.

К обеду мы спустились оба спокойные, оставив тяжесть этого разговора за дверями кабинета.

В малой столовой пахло жареным мясом, яблоками и выпечкой; за окнами серело мартовское небо, и оттого огонь в камине и белизна скатерти казались вдвое уютнее. Сегодня за столом нас было четверо: граф, доктор Моррис, Шарлотта и я. Мистер Радд отсутствовал — с утра уехал в Тетфорд к кузнецу и каретнику, повез ковать переднюю вилку для кресла, которое мастерил для Берит, и, по словам Фентона, отбыл с таким запасом чертежей, словно намеревался строить не кресло, а линейный корабль.

— Заметьте, доктор, — сказал граф, разворачивая салфетку, — сегодня за столом редкая роскошь: нам не грозят разговоры о чертежах и механике. Мистер Радд человек блестящего ума, но его инженерный пыл порой изнурителен. И раз уж наш изобретатель уехал в Тетфорд, отдадим должное баранине и простой беседе.

Обед был хорош: суп, отварная рыба, седло барашка с зимними овощами и печеные яблоки со сливками. Граф придирался к блюдам ровно настолько, насколько требовала привычка; Моррис с завидным аппетитом воздавал честь каждому блюду, а разговор шел о вещах самых невинных: о погоде, распутице и вскрывшемся ручье в парке.

— К слову, о здоровье, — заметил Моррис, откладывая приборы после рыбы. — Сегодня утром я перевязывал руку младшей судомойке, и миссис Бакстон попутно посвятила меня в новости из городка. Весьма нерадостные, к сожалению. Там множество заболевших — обычная весенняя лихорадка; ничего опасного для крепкого человека, но болезнь валит с ног целыми семьями. А лекарь на всю округу лишь один — мистер Пиви. По словам кухарки, он уже неделю не ночует в собственной постели: объезжает дальние фермы с утра до ночи, но все равно не справляется. Пока он на выездах, в самом городе успевают слечь новые больные.

— Город исправно платит ренту, — заметил граф, — и так же исправно болеет каждую весну, сколько я себя помню. Прежний лекарь, помнится, справлялся.

— Прежний лекарь, милорд, застал город вдвое меньшим, — возразил Моррис. — Население растет, а врачи — нет. К тому же лихорадка лишь половина беды. Есть еще порезы, ожоги, переломы, застарелые язвы — все то, что не ждет, пока мистер Пиви вернется с дальних ферм. Половину дня он тратит не на лечение, а на дорогу.

— А почему, собственно, лекарь ездит к больным, а не они к нему?

За столом стало тихо. Моррис поднял на меня глаза.

— Можно было бы устроить в городке дом, — продолжала я. — Добротный каменный дом: на первом этаже — приемные комнаты, где лекарь осматривает тех, кто в силах дойти сам, без потери времени на дорогу. А наверху несколько комнат с постелями для тех, кому требуется постоянный уход: с тяжелыми переломами, после сложных родов, с опасной горячкой. Чтобы не врач метался между домами, а больные находились под одной крышей, где он видит их всех разом и днем, и ночью. К тем же, кто сам добраться не в силах — к старикам, к лежачим на дальних фермах — направить выездного помощника. Нанять второго человека и положить ему жалование, чтобы дорога стала его