Цена перемен - Юлия Арниева

— Речь пойдет о вашем сыне.

— Хм… что ж, идемте, — кивнул граф и первым пошел к кабинету.

В кабинете Фентон уже развел огонь и, повинуясь моему взгляду, вышел, плотно закрыв за собой дверь. Граф опустился в кресло у камина; я села напротив, за письменный стол, и выложила на зеленое сукно принесенную с собой шкатулку из розового дерева, со стертыми углами.

— Прошлой осенью, когда я осматривала канал, — сразу заговорила я, желая покончить с этой неприятной темой побыстрее, — один старик, что присматривал за шлюзом, обмолвился, что прежде по этой воде ходили лодки. Безлунными ночами, без фонарей — «при молодом лорде», как он выразился. Я не стала передавать вам его слова, мало ли что болтают; к тому же все осталось в прошлом, а тревожить его без нужды я не видела причин. — Я сделала паузу, сделав глоток ячменной воды. — Теперь эта нужда есть. Открылись обстоятельства, не позволяющие мне таить ни старых слухов, ни того, во что они сложились. Артур… ваш сын занимался контрабандой. Возил запретный товар через океан в годы войны — французский, по всей видимости. И действовал он не один. Здесь, на берегу, всеми делами распоряжался ваш кузен Уолтер. Колин Сандерс, мой покойный муж, — я уверена — тоже состоял в этой цепочке, и его гибель на лестнице случилась удивительно вовремя. Его брат Генри, заметьте, прибыл из Филадельфии за считанные дни до этой трагедии и, как выяснилось, был дружен с вашим сыном. Сейчас же Генри не отходит от лорда Ярмута. А Ярмут, если судить по движению денег, стоит во главе всей этой компании.

Граф не шевельнулся. Лишь пальцы его медленно сомкнулись на набалдашнике трости, а лицо застыло неподвижной маской.

— Продолжайте.

— Один мой знакомый — человек, которому по роду занятий известны подобные вещи, — дал мне понять, для чего Ярмуту эти деньги. Его интересует политика, и он крайне недоволен действующим кабинетом. Полагаю, графиня Уэстморленд разделяет эти чувства. И я склонна верить этим сведениям: все прочее лишь подтверждает их. Лорд Ярмут и графиня на людях делают вид, будто едва терпят друг друга, однако стоит ей собрать у себя общество — Ярмут оказывается там всякий раз, словно бы случайно. В ее гостиной время от времени появляются люди, далекие от Уайтхолла, но имеющие вес в Сити. И оба с редким упорством добивались моего расположения: комитет, ложа, любезности, посулы. Но я не столь наивна и понимаю: им нужна не я. Им нужно, чтобы я разорвала союз с герцогом Кларенсом.

— Вот как, — медленно проговорил граф.

— Сделав его своим компаньоном, я подняла ставки, сама того не желая. Я невольно вывела на доску фигуру против их принца, и они разглядели это раньше меня.

— Их принца, — повторил граф без выражения. Он не стал спрашивать имя. Он тоже умел считать.

— Все это — лишь мои выводы, — добавила я. — Сложенные из полунамеков, обрывков разговоров, бумаг, что разобрал Финч… и вот из этого.

Я развязала ленту и открыла крышку.

— Здесь одиннадцать писем к вашему сыну от человека, который избегал подписи и называл его «любезным кузеном». Бочонки, фрахт, доли, товар «известного вам свойства» — шесть лет переписки, в которой доля Чарльза таяла от письма к письму, а просьбы превращались в приказы. По отдельности эти бумаги не расскажут почти ничего: мало ли у кого найдется кузен и бочонки. — Я положила рядом вторую пачку. — А здесь письма Чарльза к вам. Те, что он написал, но так и не решился отправить, — Берит привезла их вместе с прочими бумагами. И если читать обе пачки возле друга, сводя по датам, — становится ясно почти все. Когда «кузен» урезает долю — Чарльз пишет вам о «прискорбном недоразумении с векселями». Когда «кузен» переходит на приказы — Чарльз пишет, что «попал в общество, из которого не выйти, не замарав имени». А в последнем письме, самом позднем, он называет своих компаньонов. Кузена Уолтера — по имени, а вот покровителя — лишь «сиятельным лордом Я.».

Я подвинула обе пачки через стол, но граф не притронулся к ним, он смотрел на потертые сгибы так, как смотрят на почерк покойника, — и молчал так долго, что прогоревший уголь в камине успел осыпаться дважды.

— Он слишком поздно понял, в какую паутину его заманили, — проговорила я тише. — Искал выход, но так и не решился сделать шаг. Одного я не понимаю до сих пор. Зачем он разыграл собственную гибель? Будь он жив для света, находись он в Англии, под вашей защитой и вашим именем, его было бы куда труднее обманывать и разорять. А за океаном он остался с ними один на один — без имени, без средств и без вас.

Граф молчал.

Потом он поднялся — тяжело, обеими руками опершись на набалдашник трости, — отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на промокший парк. Когда он заговорил, голос его прозвучал с пугающим спокойствием.

— Боюсь, Катрин, эту мысль подал ему я.

Я не произнесла ни слова. Есть признания, перебивать которые было бы преступлением.

— За полгода до того я узнал, что мой сын промышляет контрабандой. Не все — не про Уолтера, не про сиятельных покровителей, — но достаточно, чтобы понять главное. И я сказал ему… — Он коротко, невесело усмехнулся своему отражению в стекле. — В роду Хавершемов за четыреста лет скопилось предостаточно грязи, Катрин. Мы интриговали, стрелялись, разоряли соседей, покупали судей и проигрывали в карты то, что не имели права проигрывать. Но торговать с врагом, пока Англия воюет, — такого в нашем роду не бывало прежде. Я сказал ему это и добавил, что подобный позор… — он выговаривал слова медленно, одно за другим, точно зачитывал приговор, — … что подобный позор смывается только смертью. Через несколько месяцев мне доложили, что судно моего сына пропало со всей командой и грузом.

В кабинете стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном с карниза мерно капает вода.

— Вы винили себя в его гибели?

— Вот еще. — Граф обернулся; подбородок его был вздернут на привычную высоту, но глаза выдавали остальное. — Чарльз был слаб, а судя по тому, что вы рассказали, — еще