Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули
— Она похожа на Сливку, — ворчит Коул, глядя на Сафиру.
— Прекрати! Я мило выгляжу. — Потом её взгляд падает на меня, явно отмечая мои собственные фиолетовые волосы, спутанными прядями лежащие по спине. — Правда же, новенькая?
Она и правда милая: маленький нос, полные губы, большие карие глаза.
— Конечно, — отвечаю я. Сафира довольно вскидывает подбородок и показывает Коулу язык. — А кто-нибудь объяснит, что значит «Сливка»? Меня все так называют.
Сафира отмахивается, будто ничего важного.
— «Сливки общества». Старое выражение времён Эпохи Потепления — так называли богачей.
— А-а, — говорю я.
— Не знаю, кто первым сократил до «Сливок», — продолжает она, пожимая плечами.
— Вы так называете всех из Нью-Манхэттена?
— Ага, — отвечает Сафира.
— Но не все в городе богатые.
— А. Ну…
— Зато ты богатая, — говорит Коул, указывая на меня. — По голосу слышно.
— Да, — выдыхаю я с раздражением, чувствуя, как Рук изо всех сил сдерживает смех. — Мне уже говорили.
— Смотрю, опять влип, — говорит Коул Руку. — Что нового?
— Не люблю скучать, — отвечает тот, пожимая плечами и тут же морщась, когда тянет раненый бок. — Наши рюкзаки принесёте?
— Разумеется, Ваше Величество, — говорит Сафира. — Всё устроим.
Рук фыркает от смеха и тут же морщится.
Весь этот разговор настолько не вяжется с обстановкой, что я просто таращусь на него. Он шутит с людьми, которые держат нас в плену, и я не понимаю, должно это меня успокаивать или пугать ещё сильнее.
Мы идём за Коулом и Сафирой через лагерь, мимо палаток, зданий и десятков людей, среди которых немало детей. Они глазеют на меня с огромными глазами и раскрытыми ртами, пока взрослые не отгоняют их, сами одаривая меня недоверчивыми взглядами. Хочется сказать, что я никому не желаю зла. Что я потерялась, осталась одна и хочу домой. Но вряд ли кому-то здесь есть до этого дело.
Нас приводят в другую часть лагеря, где несколько небольших палаток стоят кругом. Здесь тише, нет той тёплой общности, что царила на главной поляне.
Коул подводит нас к палатке и поднимает полог.
— Заходите. Ваш замок на ночь — или сколько там командир будет мериться членом.
Двенадцатая жилая палатка оказывается круглой, внутри три узкие кровати. Одеяла выглядят колючими, но одного вида подушки и матраса достаточно, чтобы я вспомнила: мои конечности ощущаются так, будто налиты камнем.
— Выбирайте любую, — говорит Сафира, заходя следом. — Здесь будете только вы двое. Настоящие королевские покои.
— Почему здесь пусто? — спрашивает Рук, оглядывая тесное пространство. Между кроватями едва ли фут, так что протискиваться приходится боком.
Коул склоняет голову. — Несколько месяцев назад… — Он обрывается, смотрит на меня, потом снова на Рука. — Обычная история.
— Понял, — отвечает Рук. — Соболезную.
Коул пожимает плечами и разводит руками в жесте «что поделать», пока я перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чём они говорят.
— Мы найдём ваши рюкзаки и сразу пришлём еду. Следующие несколько часов вас сторожит Сафира. — Он подмигивает мне. — Не бойся. Она не кусается. Почти.
После этого зловещего заявления они оба выскальзывают из палатки.
Я слышу, как снаружи они с кем-то разговаривают, а затем полог снова откидывается, и внутрь входит Уэсс с медицинским набором. Она настороженно смотрит на меня и обращается к Руку.
— Дай проверю повязки.
Рук поднимает рубашку, а она начинает ощупывать и осматривать его, прикусив язык от сосредоточенности.
— Похоже, жить будешь.
— Спасибо, Уэсс, — искренне говорит он.
— Не благодари, — отвечает она, обматывая его свежими бинтами. — Кал велела сохранить тебе жизнь. Да и мне совсем не хочется переходить дорогу верховному командиру.
Рук поджимает губы.
Верховный командир. То есть верховный командир Атира.
Кто-то из его родителей? Или хотя бы родственник.
Пока Уэсс заканчивает, меня накрывает волна головокружения, и я опускаюсь на кровать. Место на голове болезненное при прикосновении; на пальцах я чувствую подсыхающую корочку от пореза — значит, в какой-то момент кровь всё-таки шла.
— Её тоже можешь осмотреть? — спрашивает Рук.
Уэсс бросает на меня недоверчивый взгляд.
— Нет, — твёрдо отвечает она. — Сливок я не лечу.
— Уэсс, — одёргивает её Рук. — Не надо так. Поэт ничего плохого не сделала.
Уэсс начинает собирать вещи, избегая моего взгляда.
— Могу оставить вам кое-какие принадлежности.
Челюсть Рука напрягается; видно, что он хочет спорить, но плечи опускаются. — Ладно.
Уэсс кивает, раскладывает несколько предметов на кровати, затем открывает футляр с ампулами и вводит Руку ещё одну дозу обезболивающего.
И это тоже сбивает меня с толку. У них есть лекарства и медицинские запасы. Они умеют заботиться о себе — и это совсем не так уж отличается от того, как живём мы.
Словно читая мои мысли, Уэсс презрительно фыркает.
— Они все одинаковые, — говорит она Руку и защёлкивает футляр.
А потом уходит, впервые с момента нашего захвата оставляя нас с Руком наедине. Он собирает оставленные Уэсс вещи и опускается передо мной на одно колено.
Сначала он не смотрит мне в глаза. Может, ему просто невыносимо на меня смотреть. Чувствует ли он хоть какую-то вину за своё предательство? Он был там в ночь, когда забрали Рейна. Когда я рассказала ему, что увидела на записи, он сказал, что собирался всё мне объяснить. Но что именно? Я никак не могу протолкнуть вопрос через онемевший язык. Наверное, потому, что сама не уверена, готова ли услышать ответ.
Живот урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Ужин в столовой с Домино и Джорни, когда они дразнили меня из-за поцелуя с Руком.
Сердце сжимается при мысли о нашей уютной маленькой комнате. Поцелуи в полумраке. Прикосновения в свете огня. Шёпот о мечтах и надеждах.
Наконец он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Сердце трепещет в груди, и я мысленно приказываю ему успокоиться. Я злюсь на него. Мне нужны ответы.