Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 1 - Наталья Шевцова
А вот Ивко…
Ивко от этой славной рыбацкой династии откровенно выбивался.
Худощавый, нескладный, с глазами в пол-лица и тонкими запястьями, он выглядел так, будто родился не на берегу, а где-нибудь в библиотеке при монастыре. Морская качка сводила его с ума уже на пятой минуте плавания, сети путались у него в ногах, а от одного запаха свежей рыбы у него заметно зеленело лицо.
— Ну не его это, — с откровенным сожалением в который уже раз вздохнул Ильмар. — Сначала думал, перерастёт, втянется… Мы ж не сразу на промысел его потащили. Сначала — на берегу помогал: сеть распутать, вёдра подать, наживку приготовить. Вроде ничего получалось. Ивко он вообще хороший мальчуган, старательный… Но стоит лодке только отойти от берега — всё. Стоит, как свечка, бледный, руки дрожат, ртом воздух хватает.
Мы все же рискнули. Взяли его как-то в короткий рейс — ну, чтоб понемногу привыкал, без выхода в открытое море. Всё-таки бухта, вода спокойная… Думали, справится. Но не успели отойти от берега, как его начало подташнивать. Сначала держался, старался не подавать виду. Потом сел в угол в обнимку с ведром: сам бледный, глаза стеклянные и так до самого возвращения на берег и просидел, извергая нутро в ведро.
Мы, конечно, посмеялись. Но Тея, это женка моя, мать Ивко, сказала — всё, довольно, над ребенком издеваться! И забрала его себе в помощники. И вот козу еще купила! Что б, мол, у старшеньких лодки, а у него коза.
И всё бы ничего — матери помогает, дело нужное. Но пацан же ж ведь, а не девчонка, чтоб возле мамкиной юбки крутиться! Другие мальчишки так: кто с отцом в море уходит, кто к кузнецу в подмастерья, кто на лошадях скачет, кто по деревьям лазает, да яблоки в соседском саду таскает, кто с рогаткой упражняется. А Ивко… то стирка у него, то уборка, то козу подоить, то кур покормить…
И мальчишки принялись подтрунивать: «Эй, Ивко, а ты косу уже заплёл?», «Эй, Ивко, а козе бантики повязал?», «Домовитая ты наша, может, и нам рубашки постираешь?», «Ты это, Ивко, когда замуж пойдёшь, позови — мы погуляем!», «Смотри, красавица, юбку не испачкай! А то мамка заругает!»
Да и парни постарше — те тоже, молодые ж еще дурные, им лишь бы поржать, вот и затравили мальца до того, что он стыдиться стал того, что матери помогает, — тяжело вздохнул рыбак. — Так что, госпожа берегиня, если вы его возьмёте, мы с женой вам век благодарны будем. Парень он не ленивый, сообразительный! И мамка его не только козу доить научила, но и пироги печь и прочую снедь готовить.
Я не то, чтобы была против, просто посчитала своим долгом напомнить:
— Но я как бы тоже не мужским делом занята…
Мой собеседник всплеснул руками и даже задохнулся от переполнивших его эмоций:
— Ну, сравнили тоже! Вы ж берегиня! Это ж совсем другое дело! Вы ж… вы ж при деле важном и силы уважаемой! Его не дразнить будут, что он с мукой да тестом, а наоборот, завидовать! Это ж почти как подмастерьем у магика быть! Только лучше!
— Так прям и лучше? — уточнила я, скрыв под иронией удивление. — Чем же?
— Как это чем?! — рыбак изумленно округлил глаза и снова всплеснул руками от избытка эмоций. — Да у вас же ж не пекарня будет, а святилище! У нас тут все знают, что у берегини выпечка — не просто вкусная, а с магией! Она и настроение поднимает, и удачу в делах приносит, и силы дает и болезни лечит. Но не всем, а только тем, кто берегиню искренне чтит. Кто с уважением к ней, с добром, кто благодарен — тому и польза, и благодать. А кто с насмешкой да со злом — тому, как говорится, мука мукой и останется.
Он понизил голос и торжественно-доверительно добавил:
— Потому как магия ваша — особая. Она самими богами вам дадена. А боги они обид не терпят. Кто их чтит, тот и защиту получает, и поддержку. Так что если Ивко у вас служить будет, это все равно, что он богам служить будет. А это благословение. Это почёт. И звать его будут не «маменькиным сынком», а помощником берегини! А это, — поднял он вверх палец, — две большие разницы!
Я едва удержалась от того, чтобы не уставиться на него с раскрытым ртом: «Правда, что ли? Ух ты!»
— Эм-м… спа-асибо за… добрые слова и за доверие, — пробормотала я, сделав себе мысленную «зарубку»: уточнить у мэра, действительно ли выпечка берегинь такая особенная или это просто местное суеверие. — Но пекарня еще…
— Так Ивко и белить, и красить, и полы мыть умеет! — не дав мне договорить, сообщили мне и тут же одновременно и поставили перед фактом, и атаковали вопросом: — Во сколько ему завтра быть? И где? Возле пекарни? Или у маяка?
— У пекарни. В десять утра, — ответила я, решив, что сопротивляться бурному энтузиазму, себе дороже. Вот уж воистину яблочко от яблоньки (если бы я умела так вести переговоры, цены б мне не было в базарный день).
— Будет, как штык! — заверили меня, затем поклонились, попрощались и ушли, оставив после себя лёгкий запах моря и ощущение, что меня только что ловко обвели вокруг пальца, не просто спихнув на меня воспитание проблемного подростка, но еще и обязали платить ему за то, что я его буду воспитывать!
Закрыв за отцом Ивко калитку, я на несколько минут задержалась во дворе, любуясь и наслаждаясь… Солнце уже опускалось к линии горизонта, окрашивая воду в море в оттенки расплавленного золота.
Ветер с залива дул теплый, влажный и терпкий — с запахом водорослей, соли и чего-то ещё... чуть горьковатого, как эхо воспоминаний.
Маяк за моей спиной отбрасывал длинную тень. Стены сияли свежей побелкой — в отличие от пекарни, маяк сам её подновлял. Свежеокрашенные ставни не скрипели, плиты у крыльца лежали ровно. Трава была аккуратно подстрижена — ровно настолько, чтобы босым ногам было мягко. Кусты благоухающей лаванды и пышно серебрящегося шалфея вдоль дорожки к калитке, несмотря на отличный аппетит Греты, были ровными, как по линейке: ни одной ломаной или торчащей невпопад ветки.
Не дом, а мечта!
И всё же я скучала по бабушкиному