Адептка вне закона, или Ректор, берегите нервы! - Анастасия Смирнова

​«Надо встать...»— билась в затуманенном, вязком мозгу единственная связная мысль. Перед закрытыми глазами, словно пыточный маятник, снова и снова вспыхивал окровавленный локон серебряных волос в изящных пальцах Изольды.«Если я усну здесь, я просто замерзну. И тогда ему никто не поможет. Никто».

​Цепляясь онемевшими, перепачканными в крови и саже пальцами за неровные, занозистые доски, я заставила себя приподняться. Глаза постепенно привыкли к густому мраку. В дальнем углу избы, на сломанной деревянной лавке, темнела груда брошенного тряпья.

​Шатаясь, как пьяная, цепляясь за бревенчатые стены, я добралась до скамьи. Это оказался изъеденный молью, невероятно грубый пастуший плащ из свалявшейся овечьей шерсти и чья-то рваная, заскорузлая от грязи холщовая рубаха. Они отвратительно пахли вековой пылью, мышами и затхлостью, но сейчас казались мне роскошным королевским шелком. Трясущимися, непослушными руками я натянула рубаху, которая мешком повисла на худых плечах, и туго, как в защитный кокон, обернула вокруг себя плащ. Жесткая, колючая ткань безжалостно мазнула по пульсирующему ожогу на боку, заставив меня до металлического привкуса прокусить губу, чтобы не взвыть в голос.

​Нужно идти. Прямо сейчас. Изольда могла потерять мой след на свежем снегу, но её тренированные Ищейки рано или поздно прочешут этот квадрат леса. Я не могу оставаться в этой деревянной мышеловке.

​Я сделала глубокий, прерывистый вдох, тяжело опираясь плечом о шершавую стену, и нетвердым шагом направилась обратно к выходу. Мои босые ступни уже совершенно не чувствовали обжигающего холода деревянного пола — жуткий симптом, кричащий о начинающемся обморожении.

​Я протянула скованные холодным железом руки, чтобы толкнуть перекошенную дверь.

​В этот самый момент тяжелая створка с оглушительным треском распахнулась сама, едва не слетев с ржавых петель. Внутрь избы ворвался ледяной вихрь и ослепительно-белый, режущий глаза свет с улицы.

​Я в ужасе отшатнулась, инстинктивно вскидывая скованные руки в жалком, обреченном подобии защитного жеста. Силы покинули меня окончательно, до последней капли. Мир перед глазами опасно накренился, закружился серой, тошнотворной каруселью, а колени предательски подогнулись, отказываясь держать вес тела.

​Я зажмурилась, приготовившись к жесткому удару затылком о доски пола, но его так и не последовало.

​Крепкие, горячие руки перехватили меня прямо в полете. Пальцы в плотных тактических перчатках из выделанной кожи властно и невероятно надежно сомкнулись на моих плечах. Незнакомец одним слитным движением прижал мое обмякшее, дрожащее тело к своей твердой, массивной груди, от которой отчетливо пахло морозным ветром, оружейной сталью и чем-то неуловимо, до боли знакомым.

​— Попалась, — раздался прямо над моей макушкой низкий, бархатный мужской голос с легкой хрипотцой.

​Я попыталась поднять тяжелую, словно налитую свинцом голову, отчаянно пытаясь разглядеть лицо спасителя сквозь стремительно надвигающуюся тьму обморока, но истощенное сознание уже сорвалось в глубокую, беззвучную пропасть. Последнее, что я почувствовала, прежде чем окончательно провалиться в абсолютное небытие — как меня бережно, но железной хваткой подхватывают на руки, унося прочь от пронизывающего ледяного сквозняка.

​— Элиас!!!

​Этот отчаянный, надрывный крик разорвал мои собственные легкие, с силой выталкивая меня из удушливого, кровавого плена кошмаров обратно в реальность. Я резко, словно от удара током, рванулась вверх на постели. Дыхание со свистом вырывалось из груди, со лба крупными, ледяными каплями катился пот, застилая глаза. Мои пальцы судорожно, до побелевших костяшек впились в плотное, удивительно мягкое шерстяное одеяло. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица, а перед внутренним взором всё еще стоял тот самый жуткий образ: окровавленный серебряный локон в изящных, безжалостных пальцах Изольды.

​Я бешено огляделась по сторонам, сжимаясь в ожидании удара. Звериный инстинкт готовился увидеть сырые каменные стены министерской тюрьмы или ухмыляющиеся лица Ищеек, но расфокусированный взгляд наткнулся на совершенно иную картину.

​Я лежала в широкой, безукоризненно чистой деревянной постели. От белья исходил успокаивающий, домашний аромат сушеной лаванды и морозной свежести. Тело больше не ломило от пронизывающего ледяного холода, хотя левый бок всё еще пульсировал тупой, тяжелой болью. Опустив взгляд, я с удивлением обнаружила, что полностью перевязана свежими белоснежными бинтами от самой талии до ключиц. Из-под плотной повязки остро пахло какой-то горькой, травяной целебной мазью — именно она, судя по ощущениям, сейчас надежно сдерживала и вытягивала некротический яд Изольды.

​У небольшого окна, затянутого толстым стеклом, спиной ко мне стоял высокий мужчина средних лет. На нем была простая, но добротная куртка из выделанной кожи, а на висках в полумраке густо серебрилась седина. Услышав мой истошный крик, он даже не вздрогнул. Мужчина неторопливо, с отточенным, почти медитативным спокойствием подбросил в зев каменного камина пару толстых березовых поленьев. Снопы золотистых искр с веселым треском взлетели вверх, мгновенно наполняя комнату уютным, живым багровым теплом.

​Я открыла пересохший рот, чтобы обрушить на него лавину лихорадочных вопросов:Кто он? Где я нахожусь? Как долго я пробыла в беспамятстве?— но незнакомец заговорил первым. Он оборачивался медленно, и в его карих, глубоко посаженных глазах читалась та тяжелая, вековая усталость, которая бывает только у людей, повидавших на своем веку слишком много чужих смертей.

​— Громко зовешь. Должно быть, этот твой Элиас действительно слишком много для тебя значит, раз его имя — первое, что срывается с твоих окровавленных губ после трех суток тяжелейшей лихорадки.

​Его голос оказался низким, ровным, с легким, едва уловимым певучим акцентом Южных земель.

​Мужчина тяжело, припадая на одну ногу, прошел к грубо сколоченному дубовому столу, налил в тяжелую глиняную кружку какой-то темный, дымящийся отвар и протянул его мне. Я инстинктивно дернула руками, чтобы защититься, и тут же глухо охнула от боли. Ужасных министерских кандалов больше не было, но истерзанные холодным железом запястья были густо смазаны всё той же горькой мазью и туго забинтованы.

​— Пей, не бойся. Там только сок сонных ягод, горный корень и немного меда, — он пододвинул кружку ближе. — Черный яд этой бешеной суки почти подчистую выел твое магическое ядро, но твоему внутреннему зверю, хвала небесам, хватило упрямства, чтобы выжить.

​Я завороженно, дрожащими пальцами обхватила кружку, чувствуя, как шероховатое тепло обожженной глины согревает онемевшую кожу. Я молча, не мигая смотрела на него. Мужчина горько, одними уголками губ усмехнулся и тяжело опустился на деревянный табурет у огня. Ему совершенно не нужны были мои расспросы. Он начал рассказывать сам, глядя на танцующее пламя, словно эта внезапная исповедь была необходима ему ничуть не меньше, чем мне.