Не в костях дело - Кассандра Элизабет

Я подхожу к нему и ставлю пакет на землю, снова улыбаясь при виде того, какой же он огромный вблизи. Затем возвращаюсь в гараж и несу лестницу к забору. Вешаю расписанную вручную табличку для отсчета и устанавливаю цифры «три» и «ноль».

— Обратный отсчет пошел, — говорю я, пока смотрю на него снизу вверх, убедившись, что все висит ровно.

И да, я знаю, что он не умеет улыбаться, но готова поклясться, он выглядит таким же счастливым, как и я.

Я перетаскиваю лестницу обратно к нему, нажимаю кнопку питания и быстро взбираюсь наверх, чтобы увидеть, как впервые загорятся его глаза. Крепко держась за самую верхнюю перекладину, чтобы оказаться на уровне его глаз, я затаиваю дыхание, и они вспыхивают, оживая.

Их мягкое светодиодное свечение согревает мне душу.

— Привет, мистер Боунджанглс. Я Тори, и мне не терпится познакомить тебя с миром. Смотри, я сделала тебе именную табличку, — говорю я, улыбаясь.

Я поднимаю ее так, чтобы он мог видеть, и задерживаю дыхание — мне почти кажется, что он сейчас ответит. Знаю, это глупо, но он начинает казаться таким настоящим.

Моя улыбка слегка гаснет — он по-прежнему просто большой, молчаливый скелет. Но тут уголки моих губ снова ползут вверх, ведь он не просто большой, молчаливый скелет. Он — мой скелет.

— Не волнуйся, — говорю я, подмигивая ему. — Нам не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Многие мужчины болтают без умолку, но при этом не говорят ровным счетом ничего.

Я аккуратно прикрепляю к нему бейдж, на котором теперь написано: «Привет. Меня зовут мистер Боунджанглс».

— Вот, теперь все будут знать, кто ты, — бодро говорю я.

Один светодиодный глаз подмигивает мне.

— Ну и ну, мистер Боунджанглс, какой ты шалун. Ты только что мне подмигнул?

Но он лишь молча смотрит в ответ, и я понимаю, что провожу с ним время уже целый день. Погода в этой части штата в это время года славится своей непредсказуемостью, и сегодня непривычно тепло — словно лето пока не готово уступить место осени.

Я тянусь к нему и провожу пальцем по нижней челюсти, а затем легонько тычу в его несуществующий нос. — Увидимся, Би Джей.

Я только-только устраиваюсь поудобнее в кресле-качалке, которое перетащила с крыльца на подъездную дорожку, чтобы видеть и свою новую любовь, и всю округу. Листва медленно окрашивается в багряные и золотые тона. Рядом со мной — упаковка пива, а еще в пути гавайская пицца. Отличное завершение потрясающего дня.

Один из плюсов развода — возможность заказать пиццу целиком по своему вкусу. Никто не будет высмеивать выбранные мной ингредиенты, никто не стащит кусок, чтобы безжалостно выковырять оттуда ананас. Я открываю пиво и наслаждаюсь этим идеальным моментом.

Солнце как раз садится, заливая весь мир золотистым сиянием. Ранний осенний вечер радует приятной прохладой — самое то для джинсов и рубашки с длинным рукавом, а аромат опавших листьев щекочет нос, словно пузырьки в моем тыквенном портере.

Как бы ни был красив этот пейзаж, мне не терпится дождаться сумерек, чтобы включить прожектор, направленный на Би Джея, и снова любоваться им. А закончу вечер просмотром слэшера в постели — возможно, под остатки пива. А почему бы и нет?

И словно по заказу, я слышу тявканье собаки Лоис — она возвещает о прибытии своей хозяйки, явившейся, чтобы испортить мне вечер. Серьезно? Неужели нельзя провести хотя бы одну ночь, наслаждаясь чистым, ничем не омраченным весельем Хэллоуина?

Я не позволю этой пафосной, самодовольной дурынде трепать мне нервы. Я даже не оборачиваюсь — не доставлю ей такого удовольствия. Вместо этого заставлю ее потрудиться. Я небрежно перекидываю руку через спинку кресла и кладу лодыжку на колено, изображая уверенность, которой на самом деле не чувствую.

Цокот когтей маленькой собачки по тротуару приближается. Звук внезапно стихает, и Лоис издает театральный вздох — удивительно, как после него в воздухе вообще остается хоть немного кислорода для остальных.

Я лишь делаю еще один глоток пива, ощущая на языке густую горечь тыквы, а затем беспечно позволяю бутылке свисать с кончиков пальцев. Сердце колотится, но я заставляю себя сидеть смирно. Три, два, один…

— Что это… — она задыхается от возмущения. — …что это за чудовище?

Я резко поворачиваю голову в ее сторону. Я многое могу стерпеть, но не позволю ей оскорблять мистера Боунджанглса. Он этого не заслуживает. Да и я, честно говоря, тоже.

— Это, Лоис, Хэллоуинский шедевр современной инженерной мысли и литого пластика. Тот самый вирусный, невероятно популярный и почти недосягаемый двенадцатифутовый скелет. Теперь еще и со светодиодными глазами, — говорю я, гордо вскинув подбородок.

— Я вижу. Но я также вижу, что это — явное нарушение третьего пункта правил оформления домов к праздникам в «Отем-Эйкерс», — цедит она сквозь зубы.

Я лишь улыбаюсь ей в ответ. Неужели она и правда думала, что я продумала все до мельчайших деталей — от аксессуаров до плейлиста, — не перепроверив трижды дурацкие правила нашей ассоциации домовладельцев?

Я выпрямляюсь во весь свой рост — пять футов десять дюймов. (Прим. пер.: 177,8 см.) Обычно я сутулюсь, чтобы казаться ниже, — привычка, въевшаяся за годы жизни с бывшим мужем, который комплексовал из-за своего невысокого роста и тщедушного телосложения. Но теперь все иначе.

— Вообще-то, Лоис, я изучила третий пункт. И все четыре подпункта тоже. И знаешь что? Там нет ни слова о двенадцатифутовых скелетах. Только об ограничениях высоты для надувных фигур, — произношу я милым голосом, мой позвоночник распрамляется, возвышаясь над ней.

Я с раздражающим преувеличением выговариваю звук «П» и салютую ей банкой пива. Она тем временем выхватывает телефон, ее пальцы порхают по экрану, а свет дисплея пляшет на лице, подчеркивая каждую морщину и дряблую, трясущуюся кожу на шее. Пусть она и «заморозила» ботоксом лоб, ей не скрыть уродство, которое таится гораздо глубже, чем просто на поверхности кожи.

Секунды бегут, и, чувствуя за спиной Би Джея, я понимаю, что мне