Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

Промываю кипятком несколько кустиков мха — без обработки его тоже нельзя использовать. Природный антисептик — это хорошо, но если занести грязь, только вреда больше.

Бенджи я нахожу в кухне. Он тут же подскакивает и собирается сбегать, но я не отпускаю, пока не приматываю чистой тряпицей мох к ране. Паренек краснеет, особенно, когда я пальцами случайно касаюсь его ладони, бормочет слова благодарности и все же ретируется с кухни.

Поместье уже тонет в густых поздних сумерках, и я поднимаюсь к себе, чтобы взять эфиролитовую лампу. Кажется, это мой любимый предмет в доме, особенно ночью. Если разберусь с налогами и долгами, непременно куплю еще таких ламп. И вообще надо бы поинтересоваться, какие изобретения на эфиролитах тут есть.

Еще беру журнал матери Элис, чтобы почитать за чашечкой кофе — Рейнар как раз привез вчера зерен.

Когда я спускаюсь обратно, я понимаю, что в кухне больше не одна. У стола, спиной ко мне, сидит Кайан.

Он опустил голову на руки и, кажется, не замечает меня. Я замираю на пороге. Сейчас он не выглядит как грозный Главный шадхар. Сейчас он просто уставший, измученный человек.

— Я слышу, как вы дышите, Элис, — глухо произносит он, не поднимая головы.

Вздыхаю: бесполезно прятаться и уходить. Да и не для того я здесь. Я делаю шаг вперед, ставя лампу на рабочий стол, чтобы она не мешала Кайану светом.

— Я приготовила для вас это, — я протягиваю ему пузырек с отваром. — Должно стать лучше.

— Быстродействующий яд? — слабая усмешка касается его губ.

— Не дождетесь, — поддерживаю его сарказм я. — Кто меня спасать тогда будет?

Он смотрит на темную жидкость, потом на меня. В его взгляде нет привычного холода или насмешки.

Он берет пузырек. Его пальцы касаются моих, и я снова чувствую этот разряд тока. Воспоминание о коротком, но очень ярком поцелуе вспыхивают так, что кажется, это произошло только сейчас.

Кайан делает глоток, морщится от горечи, но выпивает все до дна.

— Гадость, — констатирует он, ставя пузырек на стол. — Но… спасибо.

— Обращайтесь, — я слабо улыбаюсь. — У меня еще много рецептов от головной боли.

Он смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Боюсь, Элис, вы — моя главная головная боль, — произносит он.

Я позволяю себе посмеяться.

— Вы, знаете ли, тоже не идеальны. Кофе будете?

Кайан смотрит на меня с таким выражением, словно я предложила ему съесть живого Бродягу.

— Кофе, — повторяет он, и интонация его звучит так, будто это слово он пробует на прочность. — Вы серьезно?

— Да. Он усиливает био… Кхе-кхе…

Я делаю вид, что закашлялась, потому как только что чуть не выдала шадхару лекцию о том, как кофеин увеличивает биодоступность салицилатов и усиливает обезболивающее действие. Вряд ли Элис могла это знать, и тем более вряд ли Кайан что-то из этого бы понял. Неубедительно.

— Он тоже спасает от мигрени, — продолжаю я. — Но не всех. Тем, кто вредничает и язвит — не помогает.

— То есть вам тоже бесполезно его пить при головной боли?

Я фыркаю и отхожу к полке, куда Марта поставила баночку с зернами.

— Да ладно вам, шадхар, — снимая крышку, говорю я. — Неужели вы не чувствуете, какой запах? У Рейнара явно хороший вкус. Кофе очень ароматный.

— Рейнар вообще молодец, — выплевывает недовольно шадхар, но с места не двигается, не уходит, дверями не хлопает.

Я расцениваю это как согласие. Перемалываю зерна в небольшой мельнице и засыпаю в джезву. Это словечко всплывает из памяти Элис, сама бы я назвала эту штуку туркой. Заливаю все кипяченой водой комнатной температуры — ну не рискну я делать кофе из водопроводной воды тут.

Я слышу, как Кайан чуть выпрямляется, когда по кухне расплывается запах кофе.

— Как голова? — спрашиваю я не оборачиваясь.

— Терпимо.

— Значит, немного лучше? — уточняю я.

Молчание. Потом — неохотно:

— Немного.

Я улыбаюсь в сторону огня. Жду, пока поднимется первая пенка, снимаю, даю осесть. Снова на огонь. Этот ритуал неожиданно успокаивает, словно вычеркивает из головы все: обрыв, когти, скользкие камни, его губы.

Нет. Не вычеркивает.

Я разливаю кофе. Себе — с большой щедростью добавляю молоко из маленького кувшинчика и три ложки сахара. Перемешиваю. Ему — ставлю чашку без всего. Потому что для результата нужно именно так. Ну и что-то мне подсказывает, что Кайан пьет именно так.

Кайан смотрит на чашку. Потом на мою. Потом снова на свою.

— Вы будете это пить? — спрашивает шадхар, косясь на мой кофе.

— Да, — невозмутимо отпиваю из чашки. — Вам сделать так же?

— И испортить напиток? — Кайан придвигает к себе чашку, и я замечаю, с каким выражением лица он вдыхает аромат.

Как будто это — лучшее, что он нюхал за всю свою жизнь. Он делает глоток.

Пауза. Прикрытые глаза.

У шадхара темные длинные ресницы. Всегда завидовала мужикам: то, что нам приходится подчеркивать тушью, им дано он рождения.

Морщинка, уже привычная мне, между его бровей разгладилась — настой явно начал действовать. Кайану должно стать легче. Может, будет менее вредным?

— Улучшать, вы хотели сказать? — я решаю еще немного с ним поспорить. Интересно же.

— Портить, — повторяет шадхар, открывая глаза. — То, что вы там приготовили, к кофе отношения не имеет.

— Так же как то, что вы пьете, не имеет отношения к удовольствию, — я не удерживаюсь и смотрю на него поверх своей чашки.

В глазах Кайана — что-то похожее на искру. Не драконье