Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской 3 - Елизавета Владимировна Соболянская

— Да-да, сам сидел! — подтвердила Матрена. — Взял у Ивана Ивановича бумажку с тем, что и как делать надо, и сидел. Мадамы к нему заходили, когда могли, на кухню сами ходили с распоряжениями, чего варить, чего нести.

— Значит, дамы ко мне заходили? — уточнила Саша.

— Заходили, барыня, заходили! Говорили, вы бредили сильно, плакали, так Ефим-то Лександрович вас то лёдом обкладывал, то в простыни заворачивал! Рубашек измочил пропасть сколько! Симка-то, прачка, говорила: лекарь велел все со щелоком кипятить, прям вываривать, а кружева такие красивые жалко! Кое-как управились, в мыльной воде варили!

Александра покивала.

Кажется, она поняла, почему Медведев вошел в ее спальню в бешенстве. Невеста при смерти, а снаружи в школу наверняка пытались ломиться разные личности, да и внутри нашелся кто-то, кто ему тыкал неприличным поведением… Та же госпожа Снипперс наверняка оттянулась!

Между тем Матрена перестелила кровать, вынесла влажное белье, раздвинул шторы, и погасила лампу. За окном занимался тусклый осенний рассвет. Продолжая болтать горничная принесла ведро и тряпку, щедро плеснула щелока и принялась мыть пол, делясь новостями дальше:

— Господин прапорщик даже пол тут мыл, как у Ивана Ивановича написано в бумажке было — влажная уборка три раза в день! Сказал, в казарме научился! Сам похудел, зарос… Только дамочки к нему так и липли. Одна даже утешать пришла, когда вам совсем плохо стало!

— Утешать?

— Так Иван Иванович вас осмотрел, сказал, что вы плохи совсем, велел Авдотье Павловне поискать кисеи на саван…

Тут Матрена прихлопнула рот рукой, но Саша махнула ей:

— Продолжай, что это за утешительница явилась к моему жениху?

— Ну так фельдшер громко это сказал, девочки за поворотом коридора прятались, подслушивали. Они сразу в слезы. Мадамам пришлось их до ночи отпаивать водой, а потом мадам Пишше сказала, что надо всем пойти молиться за вас! Только из школы выходить нельзя, так что собрали все иконы в большом зале и канон о болящем читали… С дюжину раз прочли, младших в постели унесли, ну и старших тогда уложили. А я уже вставала потихоньку, пошла к вам — узнать, не надо ли чего, а мадама эта на пороге стоит да Ефиму Александровичу глазки строит бесстыжие!

— Прям-таки строит? — философским тоном спросила Саша.

От бульона ей стало хорошо — тепло, сытно, и ругаться с неведомой «мадамой» абсолютно не хотелось.

— Да еще как! — фыркнула Матрена, вынося ведро.

Вернулась она с чистыми руками — это требование в школе соблюдали строго, и взялась за масло и гребень. Свалявшиеся почти в колтун волосы нужно было медленно разбирать зубцами, щедро орошая маслом. Заботливая горничная даже полотенчико хозяйке на шлафрок накинула, чтобы не испачкать одежду, и продолжила болтать:

— Стоит такая вся, глазки потупила, а потом как взмахнет своими ресницами, зенки бесстыжие выпятит, губки надует и лепечет: «Ах, господин Медведев, мне так жаль! Кажется, мадемуазель Пешкова не переживет эту ночь… Позвольте мне быть вам другом и помочь ухаживать за нашей дорогой Александрой Николаевной»! Тьфу на нее!

Горничная чуть не плюнула на только что вымытый пол, но удержалась, а Саша бледно улыбнулась. Ох, не думала она, что прапорщик оставался лакомым куском для некоторых дам!

Сосланные в школу офицеры Особого отдела уже увели у нее парочку молодых преподавательниц, но все честно — через подачу заявлений в офицерское собрание, официальное разрешение командира и венчание в полковом храме. Отчего же некая мадемуазель решила сменить объект охоты?

— Матрена, так кто прапорщику глазки строил?

— Так мамзелька эта тощая! Которая танцевать учит!

— Мадемуазель Легран? — Александра оторопела от удивления.

Эту тонкую француженку, конечно, рекомендовала герцогиня. Барышня полностью соответствовала своей фамилии Легран — тонкий, легкий, и учила детей придворным танцам.

Не то чтобы дочерям купцов и мелких чиновников очень уж нужны были менуэт, павана или котильон, но после подтверждения спора императрицей Терезия Борисовна разумно предположила, что завершать спор придется при Дворе, а значит, ученицам придется выучить именно такие танцы — сложные, требующие безупречной грации, чувства такта и музыкального слуха.

Саша и спорить не стала, тем более что мадемуазель вела себя скромно, преображаясь только на занятиях. О танцах она знала все и учить умела.

— Да, хранцузская эта барышня! — подтвердила Матрена, аккуратно отделяя из общей спутанной массы очередную прядь.

— Спасибо, что сказала, есть о чем подумать, — ответила ей Саша.

После приведения волос в порядок Матрена ушла, оставив Александре миску с отваром череды и полотенце:

— Вы, барыня, прикладывайте к лицу, чтобы заживало все быстрее. Иван Иванович всем барышням так делать велит и зеркала не дает, чтобы не плакали. Кто пораньше переболел, так уже снова красавицы, даже следа не осталось.

Саша задумчиво приложила полотенце к лицу и уставилась в окно. Их школе невероятно повезло.

Просто невероятно. Ветрянка умудрялась в эти годы косить детей и калечить жизнь юным девушкам, ведь следы расчесанных пустул на лице сразу приклеивали прозвище «рябая», и в жены такую невесту брали разве что вдовцы или совсем уж плохонькие женихи.

Да только ветрянка — это не корь, не дифтерит, не круп, выжить можно, если соблюдать правила и не отмахиваться от последствий.

А теперь ей следовало узнать, в какую цену их школе обошлось это везение?

Александра собиралась позвонить в колокольчик, но прапорщик Медведев явился к ней сам. Остановился на пороге, взглянул на нее больными глазами и сказал:

— Александра Николаевна, я пришел к вам с покаянием, не надеясь на прощение…

— Входите, Ефим Александрович, — Саша убрала с колен миску с отваром, но предпочла скрыть то, что ей стало много лучше. Если сидеть не двигаясь, даже голова не кружилась!

Медведев в два шага подошел к ее креслу и… рухнул на колени!

— Мадемуазель! Мне нет оправданий! Все эти дни я сидел у вашей постели, ухаживал за вами, не обращая внимания на слухи и болтовню…

— Я благодарна вам, господин прапорщик. Что же случилось сегодня?

Медведев стиснул зубы, словно собирался в атаку.

— Ее величеству доложили о вашем непристойном поведении…

— О моем? — Саша приподнялась, держась за подлокотники кресла, но поняла, что для нее это