Страж крови и тени - Линдсей Спаркс

Я пересекла гостиную и кабинет, замедлив шаг перед дверью спальни. Инкрустации из серебра и лунного камня образовывали лунные фазы на резном дереве, в центре — величественное затмение. Даже в тусклом свете лунный камень пульсировал эфирным свечением.

Моя рука дрожала на ручке, и я сделала глубокий вдох, успокаивая нервы. Я толкнула дверь, почти ожидая увидеть мать у ее туалетного столика.

Вместо этого на меня обрушились воспоминания о маме. Она, стоящая на коленях у лунного алтаря перед арочным окном, ее голос звенит древней силой, пока она молится Селене. Мы, сбившиеся в кучу на ее огромной кровати с балдахином, когда я вбежала в ее комнату во время грозы, ее руки крепко обнимают меня. Полуночные прогулки по саду, серебристые лунные цветы приветствуют звезды. Шепот ее шагов, когда она пересекала мою спальню, чтобы поцеловать меня в лоб каждую ночь, когда думала, что я уже сплю. И да, мы с Амаей, пробирающиеся в кабинет матери и пытающиеся заглянуть в замочную скважину, чтобы выяснить, что именно делает королева, когда причащается со своими консортами, — и Ксавьер, который находил нас и прогонял.

Я прижала руку к груди, слезы текли по щекам, и попыталась взять себя в руки. Я чувствовала беспокойство моих консортов через две комнаты от меня, отвечающих на мой всплеск эмоций от внезапного цунами воспоминаний. Нуждаясь в минутке передышки, я вошла в спальню, прикрыв за собой дверь.

Комната выглядела иначе, чем я помнила, но ощущалась так же. Кровать с балдахином была застелена новым бельем. Пустые поверхности, где раньше стояли мамины вещи — ракушки, ее серебряное ручное зеркальце, наши фотографии, — ждали новых сокровищ, которых у меня не было после десятилетий бегства.

Мама словно оставалась здесь — в стенах, в полу, в потолке, в воздухе. Комната помнила ее, и через нее казалось, что она знает меня.

Я подошла к лунному алтарю, где мама взывала к нашей богине-покровительнице. Пальцы скользили по потертой деревянной поверхности, обводя аметистовый атам. Пустая полированная серебряная чаша в центре узкого стола отражала женщину, застрявшую между мирами — слишком изменившуюся, чтобы быть Софи Мэтьюз, но еще не совсем Луной Софией, Верховной Королевой Дома Луны.

Маленькая серебряная шкатулка в форме полумесяца стояла в углу алтарного стола, потускневшая почти до черноты. Все остальное в спальне было тщательно вытерто и отполировано — кроме этого. Словно ее проглядели. Будто это было невидимо для всех, кроме меня. Что-то в этой крошечной шкатулке тянуло меня, шепот, который я не могла расслышать, но который почему-то отзывался эхом в моих костях.

Я взяла шкатулку, и когда подняла крышку, у меня перехватило дыхание.

На выцветшей черной бархатной подкладке лежало серебряное кольцо, его ободок — изящная полоска, соединяющаяся с тройной луной. Внутри полной луны в центре символа лунный камень переливался между серебром и синевой, будто живой.

Мои пальцы зависли над кольцом — нерешительно, но влекомо. Когда я коснулась прохладного металла, энергия взметнулась по пальцам вверх по руке, и я судорожно вдохнула. Вспышка слепяще яркого света пульсировала из камня, и появилось изображение моей матери, как негатив фотографии. Я увидела, как она защищает чарами эту шкатулку-полумесяц и кладет ее на алтарь, чтобы кто-то нашел.

— Моя сияющая девочка, — прошептала она, ее слова достигали меня сквозь десятилетия.

Не чтобы кто-то нашел. Чтобы я нашла.

Видение померкло. Я задыхалась, по щекам текли свежие слезы. Я ни секунды не сомневалась, что она знала о моем возвращении. Она знала, что мне понадобится эта связь с ней.

Я надела кольцо, не удивившись, что оно идеально село на палец. Ободок устроился на коже, будто всегда там был, лунный камень пульсировал один раз, прежде чем утихнуть и просто отражать свет позднего дня из-за грозового неба за окном.

Я уставилась на кольцо, но взгляд невольно сместился к полированной поверхности чаши, где мое искаженное отражение больше походило на маму, чем на меня.

— О чем ты думала? — прошептала я. — Ты знала? Ты видела, что случится? Ты позволила этому случиться?

Раздался тихий стук, и дверь скрипнула. Я развернулась, когда Ксавьер вошел с подносом еды — пиццей, — его темные глаза оглядели меня, стоящую у окна, выражение было замкнутым.

— Это остатки с обеда, — сказал он тихо, ставя поднос в изножье кровати. — Так давно ни для кого не готовил. Не уверен, что помню, как это делается.

Я улыбнулась и покачала головой.

— Это идеально.

Эта бытовая сцена казалась сюрреалистичной. Мой консорт приносит мне еду в спальню моей матери. Святилище моей матери становится моим.

— Я почти чувствую ее здесь, — сказал он, оглядывая комнату.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. — Я глянула на кольцо, крутя его на пальце, черпая утешение в его тяжести. — Она оставила это для меня, — сказала я, поднимая руку, чтобы лунный камень поймал свет. — Будто знала, что я когда-нибудь вернусь.

Глаза Ксавьера расширились, узнавание мелькнуло в чертах.

— Кольцо Дианы, — сказал он, голос был тихим. — Она использовала его во время ритуалов. Оно помогало ей сосредоточить магию. Я никогда не видел, чтобы она снимала его — ни разу.

Дрожь прокатилась по мне.

— Не знаю, справлюсь ли я, Ксави, — призналась я, сжимая пальцы в кулак и прижимая руку к груди. — Быть той, кем она была. Кем все хотят меня видеть.

— Нам не нужно, чтобы ты была Дианой, — сказал он ровно. — Просто будь собой, моя Луна.

Я обхватила себя за талию, внезапно почувствовав себя маленькой.

— А если этого недостаточно?

Тусклое отражение Ксавьера появилось в окне позади моего, его выражение было серьезным, но непоколебимым.

— Этого будет более чем достаточно. Твоя мать была необыкновенной, но ты — ты что-то совсем другое.

Я повернулась к нему лицом.

— Что ты имеешь в виду?

Его челюсть работала, будто он взвешивал слова.

— Твоя сила проявляется иначе, чем ее — чем у любой королевы, которую я встречал.

Мой пульс участился.

— Это плохо?

Он покачал головой, но я видела сдержанность в его глазах. Чувствовала через нашу связь.

— Я давно думал, что ты предназначена для чего-то большего, чем просто поддерживать равновесие.

— Что это значит? — Мой голос был едва выше шепота. Его объяснения только порождали новые вопросы.

Взгляд Ксавьера устремился к окну, к разбушевавшемуся небу.

— Я не уверен. — Похоже, ему дорого далось это признание. Ксавьер всегда был тем, у кого есть ответы. Всегда было «я скажу тебе, когда ты подрастешь», и никогда «я не знаю».