Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон - Майкл Скофилд

— Вчера вы расторгли помолвку.

— Здесь — да.

— Где здесь?

Я обхватила здоровой рукой больное запястье.

— В этой жизни.

Он откинулся на спинку стула.

Во дворе скрипнула калитка. По улице прошла телега, дребезжа пустыми бидонами. Все обычные звуки казались слишком громкими.

— Четырнадцатого мая я отправила Валенту место нашей встречи, — произнесла я. — К назначенному времени на перевоз не поехала. Осталась дома. До обеда пришел Мартен и сказал, что при задержании вы оказали сопротивление. Вас и Торена убили.

Рейнар смотрел на меня неподвижно.

— Вы видели тела?

— Нет.

— Кто еще это подтвердил?

— Валент. Позже я видела сообщение о прекращении дела в связи со смертью подозреваемого. Погребение было закрытым, для нескольких ваших людей. Меня туда не пустили. Я и не настаивала.

Последние слова дались хуже остальных.

Рейнар опустил взгляд на свою руку.

Мне показалось, что он проверяет, лежит ли она на столе.

— Продолжайте.

— Через неделю состоялась свадьба. Я прожила с Валентом шесть лет. Почти шесть: до очередной годовщины оставалось несколько дней. Мне было сорок, когда он меня отравил.

Рейнар встал.

Я замолчала.

Он подошел к окну, закрыл его, потом дверь в коридор. Вернулся, но не сел сразу.

— Торену пока говорить не надо, — сказала я.

— Я не собирался звать его.

— Он и так…

Я остановилась. Не стоило объяснять, как тяжело человеку будет узнать о собственной смерти, тому, кто только что услышал именно это.

Рейнар сел.

— Откуда вы знаете, что вас отравили?

— Сначала было плохо после чая. Потом я не смогла встать. Накануне нашла отцовские бумаги и написала Инге. Валент перехватил письмо. Утром сам принес чашку, а когда мне стало хуже, не позвал лекаря.

— Он признался?

— Не так, как признаются в книгах. Не назвал яд и не объяснил, кто его продал. Но сидел рядом, пока я умирала. И знал, что будет дальше.

Я помнила, как он поправил одеяло.

Из всех подробностей именно это никак не укладывалось в голове. Можно было ненавидеть, угрожать, бить. Труднее было понять человека, который расправлял складку у плеча, чтобы тебе было удобно умереть.

— Вы умерли, — медленно повторил Рейнар.

— Да.

— И очнулись четырнадцатого мая.

— В одиннадцать. Перо выпало из руки. Я опрокинула чашку, и чернила с чаем потекли на ковер. Посыльный уже уехал.

Я попыталась объяснить, как звучал голос Илвы, как выглядели собственные пальцы без следа от давнего ожога, которого еще не было. Как я посмотрела на грушу за окном и поняла, что ее не срубили. Получалось бессвязно.

Рейнар слушал.

Ни разу не сказал, что все это сон. Ни разу не кивнул так, будто уже поверил.

— Поэтому вы явились на перевоз раньше назначенного времени.

— Да.

— Знали, что Мартен нападет.

— Знала, что вы должны погибнуть. Подробностей не знала. Я думала, у нас будет больше времени. В прошлой жизни мне называли без десяти полдень.

Он провел пальцем по краю стола.

— Называли люди, которым вы теперь не верите.

Я почувствовала, как щеки горят.

— Да.

— Значит, даже прежнее время могло быть неточным.

— Могло. И мое появление могло все изменить.

Он кивнул впервые — не рассказу, а этому уточнению.

Я рассказала о ларце. О щели в дереве, о выцветшей подкладке, о первой странице, которую прочитала стоя.

«Астену следует доверять».

Рейнар закрыл глаза.

Всего на мгновение.

Когда открыл, я опустила взгляд. Эта фраза принадлежала ему и отцу; я слишком поздно оказалась человеком, способным ее передать.

— Сколько бумаг? — спросил он.

— Несколько сложенных листов. Два черновика писем, накладные, записи на узких полосках. Я не успела разобрать все. Один угол был испорчен сыростью. Отец положил бумаги за переднюю внутреннюю стенку. Снаружи щели почти не видно, ее закрывает ткань.

— Почему они должны быть там сейчас?

— Потому что после отцовской смерти туда никто не мог положить его рабочие черновики. Я узнала почерк, исправления, последовательность записей. В ларце была дорожная печатка, которой он пользовался в последнюю поездку. Илва убрала его после похорон и больше не трогала.

— Вы уверены насчет Илвы?

— В том, что она сказала мне через шесть лет, — да. В том, что ее не заставят открыть ларец завтра, — нет.

Рейнар посмотрел на пустую цепочку у меня на шее.

Я вынула оправу из-под платья.

— Камень был здесь.

Он не взял медальон. Наклонился ближе.

В серебре остались мелкие серые крупинки. Я собиралась очистить их, но так и не смогла заставить себя.

— Что это?

— «Обратная нить». Мама называла ее семейной памятью. Я думала, красивое название.

— Вы знаете свойства?

— Помню описание. Когда чинила обложку семейной описи, читала и смеялась над старомодными словами.

Мне было двадцать с небольшим. Мама еще жила. Мы сидели у большого окна, и я читала ей вслух: один камень, одна связанная клятва, одно возвращение от насильственной смерти к часу, когда клятву нарушили. Не к любому счастливому дню. Не туда, куда захотелось бы.

Мама сказала, что некоторые вещи лучше не проверять.

Я решила, что речь о верности слову.

Теперь, произнося вслух то описание, я чувствовала себя человеком, который много лет хранил лекарство под видом пуговицы, а прочел надпись только после того, как бутылочка опустела.

— Вы дали мне клятву? — спросил Рейнар.

— В ответном письме обещала сохранить встречу