Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

— Не может быть… Элис… Я ничего не подписывала, — пытаюсь вернуть своему голосу уверенность. — Не совсем же я дура.

— Да вот… Слушаю вас, и кажется, что не совсем. А смотрю на документы, — он протягивает мне один из листов. — И начинаю сомневаться.

Прислушиваюсь к своим ощущениям, словно перебираю папки в картотеке, но ничего подобного не припоминаю. Элис ничего не подписывала. И это хорошо. Плохо, что теперь в этом убедить Кайана.

— Это подделка, шадхар, — увереннее говорю я. — Но специалист тут вы, поэтому вам это и доказывать. Если, конечно, вы хотите найти настоящего преступника.

Он чуть наклоняется вперед, вглядываясь в мои глаза, словно замечая, что там, внутри, вовсе не юная аристократка в беде.

— Знаете, что я выучил за свою жизнь? В отчаянии — люди способны на самые отвратительные поступки. На предательства, на преступления…

— Или на каторжный труд, — возражаю я, глядя ему прямо в лицо. — Вы видите долги и ищете мотив для преступления. А я вижу долги и понимаю, почему мать работала до изнеможения и что свело ее в могилу. Попробуйте, шадхар, возможно, это будет более эффективно.

Никто из нас не отводит взгляд. Воздух между нами словно густеет. Это не допрос, это дуэль. Он давит авторитетом, я — упрямством. И, кажется, мое упрямство его забавляет.

— У вас удивительная способность, — наконец произносит он тихо. — Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?

— Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.

Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.

— Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?

— В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?

Он качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.

— Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.

Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.

— Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? — язвлю я.

Но перед входом я невольно делаю полшага назад, чувствуя, как к горлу подкатывает иррациональная паника. Темнота в лаборатории густая, почти осязаемая. Шадхар, видимо, замечает мою заминку. С его пальцев срываются огоньки и влетают внутрь, разгоняя мрак. Я с облегчением выдыхаю и переступаю порог.

Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.

Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы. Красиво.

Пока не приглядишься.

На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то его погромил или намеренно сломал — нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.

Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.

Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того, чтобы заменить, его концы связывали бечевкой. На одной из реторт — трещина, аккуратно заклеенная чем-то вроде смолы.

Мой отчим брезгливо сказал бы: «Баба, что с нее взять!» А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?

— Впечатляет, — одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. — Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.

Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.

— Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, — с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. — Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера — это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.

Я подковыриваю щепку, цепляю ее ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня — и в его глазах появляется уважение.

Пробегаюсь взглядом по полупустым пыльным полкам, по паутине в углах и затертым ручкам шкафов. Внутри там тоже все не лучше. Банки с выцветшими этикетками, жестяные коробочки с порошками. И даты на них, которые совсем не радуют.

— Вытяжка из раковины золотистого моллюска… Срок годности… — читаю я этикетку и тяжело вздыхаю. — Просрочено. Порошок сушеной гадюки… закончился. Спирт… ну, хоть спирт есть, хотя осадок странный.

Как мама Элис умудрялась делать качественный продукт вот на этом? Из того, что было?

— Удивительно, — голос Кайана звучит задумчиво. Он стоит у стола с реактивами. — Если верить отчетам, ваша мать делала сложные составы. Обезболивающие, заживляющие.

— И что не так? — настораживаюсь я.

В журнале это тоже записано, но что, если отчим и тут что-то мог «подкорректировать».

— Что здесь нет ни стандартных стабилизаторов, ни катализаторов…

Я хмурюсь. В записях матери Элис про это не было ни слова.

— Голь на выдумки хитра, — усмехаюсь я. — Когда от результатов работы зависит жизнь твоя и близких людей, наверное, найдется выход.

— Или это просто талант, — Кайан задумчиво рассматривает пузырь из темно-коричневого стекла с притертой крышкой.

И