Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

Той ночью я узнаю, что Лев Северин умеет быть невероятно, оглушительно нежным, и одновременно жадным, горячим, почти звериным. Узнаю, что его руки, такие уверенные и резкие в воде, здесь, в темноте маленькой комнаты, становятся почти благоговейными. Узнаю, что когда он шепчет мое имя между поцелуями и толчками, у меня внутри что-то окончательно переворачивается…

Мы занимаемся любовью еще дважды до рассвета. Медленнее. Глубже. Словами и без них. Он целует каждую родинку, каждый мой шрам, каждую линию. Я засыпаю под утро, уткнувшись лицом в его плечо и слушая, как ровно бьется его сердце. Последняя мысль, с которой я проваливаюсь в сон, до смешного проста.

У меня был такой хороший план.

Наверное, хорошо, что он с треском провалился…

Лев

Я не умею проигрывать. Это не прикольная фраза и не спортивная бравада — это диагноз, который мне поставили еще в двенадцать, когда я впервые разбил в кровь костяшки о бортик после того, как уступил заплыв мальчишке на голову выше себя. Отец сказал тогда:

«Проигрывать можно один раз. Дальше работай так, чтобы это не повторилось».

Я работал. Три года без поражений в личном зачете — не потому что повезло, а потому что я давно перестал позволять себе роскошь в виде расслабления.

Сегодня ночью я впервые за очень долгое время не контролировал вообще ничего. Она спит у меня на плече, и я лежу без движения, боясь дышать слишком часто, и смотрю в низкий потолок домика, слушая, как за окном шумит ветер, а внутри у меня медленно рассыпается на части все, что я выстраивал последние два месяца.

В тот вечер, когда моя бывшая стояла в дверях моей квартиры с чемоданом и сказала, что нашла кого-то, «кто хотя бы иногда способен на нормальные человеческие эмоции», и закрыла дверь так тихо, что это было страшнее любого крика… Я…

Я тогда полгода собирал себя по кускам, притворяясь перед командой, что ничего не изменилось. В какой-то момент это собирание превратилось не в заживление, а в броню. Я решил, что раз чувства делают человека уязвимым, я просто перестану их себе позволять. Буду брать то, что хочу, ровно столько, сколько хочу, и уходить первым, прежде чем кто-то успеет уйти от меня.

Марк знал об этом лучше всех. Он видел, как я менялся, и вместо того чтобы остановить — а он мог, если бы захотел, — решил, что раз я все равно иду по этой дорожке, то пусть хотя бы не иду по ней в одиночку.

Так у нас появилась игра. Простая, циничная, работавшая безотказно: выбираем цель, добиваемся вместе, соревнуясь, кто окажется убедительнее, — а потом, добившись, остываем одновременно, и теряем к ней интерес. Раз, другой, третий… Я даже не помню имен. Не потому что их было много, а потому что я специально запрещал себе их запоминать.

Так не больно.

Алина Реброва была последней перед долгим перерывом. Одна из новых помощниц тогда так же попала под раздачу…

Все и тогда прошло по плану. Все, кроме одного: она восприняла это всерьез. Плакала у меня под дверью раздевалки так, что даже Гром Палыч потом месяц мрачнел при виде меня.

Я тогда сказал себе, что это ее проблема. Что она не должна была влюбляться в человека, который честно предупреждал о правилах игры, которых она даже не знала.

Удобная ложь. Я в нее почти поверил…

А потом появилась Крылова с баулом формы на плече и абсолютно неприступным лицом, и я, увидев ее впервые через стекло смотровой, ощутил тот же самый холодный азарт. Новая цель. Новое соревнование. Еще одна победа, которую можно занести в список и забыть.

Я предложил Марку ставку в тот же вечер. По привычке. На автопилоте.

Только вот расхотеть или остыть не вышло даже сейчас, когда я вроде как выиграл. С каждым «время?», брошенным ей у бортика, с каждым разом, когда она чеканила ответ без запинки, глядя на меня без страха, план рассыпался кусок за куском. Я слишком поздно заметил, что уже не притворяюсь равнодушным, а действительно жду семи утра только ради того, чтобы увидеть, как она входит в бассейн…

А потом она нас услышала. И вместо того чтобы устроить сцену, за неделю выстроила вокруг себя оборону, которую я, при всем своем опыте просчитывать соперника, не смог пробить вот так срагу.

Я должен был остановить ставку в тот же вечер. Сказать Марку забыть.

Не сказал. Отчасти из гордости: признать перед лучшим другом, что я второй раз в жизни теряю контроль, оказалось страшнее, чем я готов был признать даже себе. Отчасти потому, что где-то на дне этой брони еще живет тот самый двенадцатилетний мальчишка, который так и не научился отступать на середине пути…

Сегодня ночью, когда она сама подалась мне навстречу, весь мой хваленый контроль обрушился окончательно. Я целовал ее и думал не о ставке, не о победе и не о трофее. Я думал только о том, что готов разнести к чертям весь наш с Марком договор ради одной этой ночи…

Но правда в том, что рано или поздно она узнает про Алину. Про игру, которая началась не в этом сезоне, а гораздо раньше. И когда она узнает, никакие мои нынешние чувства не отменят того, с чего все началось.

И что самое удручающее… С ней будет то же самое. Я не могу дать будущего. Мак тоже. И потому это игра буквально в одни ворота…

Я смотрю на нее в полумраке. На то, как ровно поднимается и опадает ее грудь, на то, как хмурится ее лоб даже сейчас, будто и во сне она продолжает решать чью-то чужую проблему…

Мне страшно…

Не проиграть матч. Страх потерять единственное, ради чего я вообще еще способен разучиться себя контролировать…

За тонкой стеной скрипит крыльцо соседнего дома. Марк, судя по всему, тоже не спит, и мне на секунду становится физически тошно от мысли, что он лежит, сидит или стоит там и думает ровно о том же…

Я скажу ей правду. Обязательно скажу — как только пойму, как сделать это, не разрушив единственное, что у меня когда-либо было ценнее победы.

Просто не сегодня…

Утро наступает быстрее, чем я ожидала… Я вдыхаю мужской аромат, трусь о бархатную кожу широкой груди и приоткрываю глаз.

— Через час общий подъем, — произносит Лев,