Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

А потом она нас услышала. И вот тут началось самое интересное, потому что я, честно говоря, ждал слез, или скандала, или хотя бы хлопнувшей двери. Или что она нас сдаст. Вместо этого она от нас закрылась.

За неделю. Спокойно, методично, без единого повышенного тона. Ввела правило по стирке, от которого Дэн ходит до сих пор с лицом человека, потерпевшего личное поражение. Повесила объявление про полотенца. Перестала оставаться одна в помещениях, куда мы могли зайти. Начала уходить ровно в девять — не в девять ноль пять, а в девять, я проверял…

Лев говорит, что это защитная реакция.

Может быть.

Я вижу еще и другое. Она за неделю сделала то, чего мы с ним не сделали за два года. Она посмотрела на ситуацию, оценила свои риски и разобрала ее на пункты.

И решила все за всех сама.

Я двадцать один год живу так, будто главное в жизни — вовремя пошутить. А она в двадцать уже тянет на себе младшую сестру, две работы и учебу и при этом еще умудряется составлять план по нейтрализации двух великовозрастных идиотов.

Я лежу сейчас на верхней койке в домике на закрытой базе, слушаю, как за стеной завывает ветер, и понимаю одну вещь совершенно отчетливо. Дело даже не в ставке…

Дело в том, что я не хочу выиграть. Я хочу, чтобы она однажды перестала от меня закрываться. Это, если разобраться, гораздо более сложная задача, и в ней, к сожалению, нет ни правил, но и, к счастью, ни проигравших.

— Так, внимание, — Гром Палыч собирает команду в спортзале утром пятницы, за два дня до районных, с торжественным выражением лица. — Меняем план. Едем на базу за городом на два дня. Последний закрытый сбор перед стартом. Никакой прессы, никаких лишних глаз. Отработаем финальную тактику, а рано утром в воскресенье выезжаем прямо оттуда на районные.

По залу прокатывается гул одобрения, а Гром Палыч находит меня взглядом с той хитринкой, которая всегда предвещает мне дополнительную головную боль.

— Крылова, само собой, тоже едет. Собирай сумку, автобус в шесть.

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается знакомая паника: снова договариваться с соседкой насчет Ники, снова отпрашиваться у Марины с ночной.

И еще одно чувство, куда более тревожное. Потому что два дня на закрытой базе — это два дня, в которые мой прекрасный план «не оставаться с ними в замкнутом пространстве» превращается в тыкву…

Автобус подбрасывает на каждой яме разбитой загородной дороги, я держу блокнот двумя руками, будто он способен меня от чего-то защитить. От тряски вряд ли. От двух пар глаз, которые я чувствую на себе, даже не поднимая головы, — тем более…

База встречает нас темнотой, запахом мокрой хвои и одиноким фонарем над крыльцом главного корпуса. Гром Палыч выгружает команду с энергией человека, высаживающего десант, раздает ключи, читает лекцию про режим, отбой и «никакой самодеятельности», после чего исчезает в своем домике, прихватив термос.

Самодеятельность начинается через сорок минут.

— Крылова, — Дэн подлетает ко мне в дверях столовой с горящими глазами. — У нас традиция. Последний вечер перед решающими сборами — костер и «Крокодил». Без вариантов, ты обязана.

— Мне нужно еще закончить дела, — вру я.

На самом деле, с тех пор, как я поняла свой комфортный темп, мне стало легче работать.

— Подождет, — раздается сзади, и по коже сразу пробегает знакомая дрожь.

Лев стоит в дверях, скрестив руки на груди, в темной толстовке.

— Ты вообще умеешь просить или нормально говорить, а не приказывать? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю сдержаться.

По его губам скользит что-то отдаленно похожее на улыбку.

— Крылова, пожалуйста, — произносит он с интонацией человека, читающего вслух инструкцию к пылесосу.

— Ужасно…

— Я стараюсь.

— Иди, Крылова, — это уже Марк, появляющийся из-за плеча Льва с двумя кружками, одну из которых он сует мне прямо в ладони, не спрашивая согласия. — Какао. С корицей. Опасное искушение, я знаю.

Я сдаюсь. Не столько под напором, сколько потому, что смертельно устала сопротивляться собственному желанию хоть один вечер побыть человеком.

Костер разводят на поляне за домиками, и вечер быстро перестает быть томным.

Дэн изображает разъяренного дельфина настолько убедительно, что Богдан хохочет и роняет кружку. Тема путается в жестах и вместо «акулы» умудряется показать что-то похожее на утюг, за что немедленно получает прозвище на весь сезон. Дядя Слава травит байки про свою первую большую воду, приукрашивая с каждым разом все сильнее.

Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. Искренне, без остатка, впервые за очень долгое время.

Лев весь вечер держится чуть в стороне — сидит на бревне, смотрит на огонь, изредка роняет короткую реплику, от которой у остальных случаются приступы хохота, потому что ирония у него максимально сухая. Но каждый раз, когда я поднимаю взгляд, оказывается, что смотрит он не на огонь…

Марк, наоборот, весь вечер крутится рядом. То подкладывает полено, то поправляет плед у меня на плечах, то щелкает меня по носу веточкой, когда я слишком долго смотрю вдаль вместо костра.

— Ты обещала один вечер без мыслей о работах своих, — напоминает он тихо, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на щеке.

— Я ничего не обещала.

— Ты взяла какао. Это юридически значимое действие.

— Марк…

— Не жульничай, Крылова.

— Я не жульничаю, — бормочу я. — Я просто привыкла думать обо всем сразу и держать контроль.

— А что, если сегодня контроль возьмет кто-то другой? — тихо спрашивает он.

И в его голосе, обычно легком, как воздух, вдруг слышится что-то куда более тяжелое, взрослое, от чего у меня в груди становится тесно.

Я не успеваю ответить. Из темноты появляется Гром Палыч в спортивном костюме и с тем самым выражением лица, которое не предвещает ничего хорошего, хлопает в ладоши и объявляет отбой с суровостью человека, повидавшего слишком много сорванных сборов.

Команда расходится по домикам, а я задерживаюсь у почти прогоревшего костра — собираю разбросанные кружки, тушу угли веткой, привычно навожу порядок там, где меня об этом никто не просил. Марк уходит одним из последних, но у самой тропинки оборачивается.

— Не засиживайся, Крылова. Завтра тяжелый день. И… — он делает паузу, будто взвешивает, стоит ли договаривать. — Я рад, что ты сегодня вечер провела с нами…

Он уходит, а я стою еще пару минут, глядя на тлеющие угли и пытаясь унять то странное тепло, что разлилось внутри