Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Для человека, который спит в другом крыле замка, разница несущественна.

— Я буду спать в гостиной рядом с вашей спальней, — сказал он, и в его голосе не было никакого намёка на шутку или флирт.

Я моргнула.

— Вы… будете спать в моей гостиной?

— Я буду спать на диване в вашей гостиной. С этой ночи. Чтобы быть рядом, если понадобится.

— Это неприлично.

— Это безопасно.

— Люди подумают…

— Люди в этом замке не думают, — перебил он. — Они выживают. И чем меньше они будут думать о том, что происходит в покоях графини, тем дольше они проживут.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Вы их запугиваете?

— Я их защищаю, — сказал он. — Запугивают проклятия, графиня. Я же — просто стена, которая пытается удержать их снаружи.

Он замолчал.

Я смотрела на него и пыталась понять, говорит ли он правду. Мой дар Файервидов молчал. Впервые за много лет. Не то чтобы он перестал работать — он просто не мог определить, где правда, а где ложь, потому что Николас Бейвуд сам не знал, во что он верит.

— Третье правило, — сказал он после долгой паузы. — Это самое важное.

— Я слушаю.

— Не смотрите в глаза тени на стене.

Я ждала продолжения.

Оно не последовало.

— И всё? — спросила я. — Не смотреть в глаза тени на стене? Какой стены? Чьей тени? Когда?

— Любой стены. Любой тени. Всегда, — сказал он. — Если вы увидите тень, которая смотрит на вас — не смотрите в ответ. Отведите взгляд. Уйдите из комнаты. Позовите меня. Но не смотрите ей в глаза.

— Что случится, если я посмотрю?

Николас побледнел.

Я не думала, что он может стать бледнее — его кожа и так была серой, как пепел. Но он побледнел. До синевы.

— Оно войдёт в вас, — сказал он. — А потом вы умрёте.

— Или прокляну вас? — спросила я.

Он не ответил.

Только покачал головой — едва заметно, едва уловимо — и вышел из комнаты, оставив меня одну с остывшим завтраком и тремя правилами, которые звучали как приговор.

«Нельзя в восточную башню».

«После заката не выходить без меня».

«Не смотреть в глаза тени».

Я повторяла их про себя весь день, как ученица, заучивающая урок перед экзаменом.

Нельзя.

Не выходить.

Не смотреть.

Три запрета, которые должны были меня защитить. Или запереть. Или приготовить к чему-то, о чём Николас не решался говорить вслух.

Я провела день в своей комнате.

Не потому, что хотела соблюдать правила — просто мне нужно было подумать.

Я сидела у окна и смотрела на восточную башню.

Она возвышалась над замком, как чёрный палец, указующий на небо. Она была старше всего остального — камень её стен был тёмным, почти чёрным, с зелёными подтёками мха, который рос там, где не должен был расти. Окна в башне были заложены кирпичом — грубо, наспех, будто кто-то торопился запечатать то, что находилось внутри.

Или то, что находилось снаружи.

Я вспомнила слова Николаса: «Там старое проклятие. Сильное. Если вы войдёте, оно может проснуться».

Проклятие, которое спит.

Проклятие, которое может проснуться.

Проклятие, которое можно снять, если найти способ в восточной башне.

Я провела пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры.

— Ты хочешь, чтобы я туда не ходила, — прошептала я. — Значит, именно туда я и должна пойти.

Вопрос был только во времени.

День тянулся медленно, как патока.

Я попросила слуг принести мне книг — любых, какие есть в библиотеке. Они принесли. Три тома: один по истории Бейвудов (скучный, написанный сухим канцелярским языком), один о травах Севера (полезный, но не для моего вопроса) и один — старый, потрёпанный, с вырванными страницами — о магии крови.

Я читала весь день.

Искала упоминания о восточной башне. О тенях на стенах. О проклятии, которое можно снять не через смерть жены, а через что-то другое.

Ничего.

Страницы о башне были вырваны.

Кто-то — Николас? Его отец? Моргана Бейвуд собственной рукой? — удалил всё, что могло бы мне помочь.

Я закрыла книгу и посмотрела на за окно.

Солнце садилось.

Небо над лесом полыхало багрянцем, как будто сам мир горел.

Скоро наступит ночь.

Скоро вступят в силу правила.

Скоро Николас придёт спать на диване в моей гостиной.

Я встала с кресла, подошла к гардеробу и достала тёплый плащ. Тёмно-синий, почти чёрный — идеальный для того, чтобы сливаться с тенями.

— Что вы делаете, ваша милость?

Я обернулась.

В дверях стояла девушка — та самая горничная, которую мне выделили по прибытии. Её звали Элли. Ей было лет шестнадцать, она была бледной, пугливой и смотрела на меня как на привидение.

— Гулять, Элли, — сказала я. — Сейчас закат. Лучшее время для прогулок.

— Но ваша милость, — девушка побледнела ещё сильнее, что казалось невозможным, — граф велел…

— Я знаю, что велел граф. Я также знаю, что я его жена, а не его пленница. Если я хочу гулять, я буду гулять.

— Он убьёт меня, если с вами что-то случится, — прошептала Элли.

Я посмотрела на неё.

Испуганная девочка. Запуганная проклятием, правилами, самим именем графа Бейвуда.

— Со мной ничего не случится, — сказала я мягко. — Иди спать, Элли. И никому не говори, что видела меня в плаще.

Горничная колебалась.

— Ваша милость…

— Элли, — я взяла её за плечи и посмотрела прямо в глаза. — Я даю вам слово Файервид. С вами ничего не случится. А если граф рассердится — я скажу, что приказала вам молчать. И он не посмеет тронуть вас, потому что я его жена и моё слово в этом доме имеет вес.

Она не поверила.

Я видела это по её глазам.

Но она кивнула и вышла, плотно притворив дверь.

Я осталась одна.

Передо мной была дверь в коридор. За ней — три правила, которые я собиралась нарушить.

Все сразу.

Ночь опустилась на замок Бейвуд, как чёрное покрывало.

Я выскользнула из своих покоев через чёрный ход — маленькую дверь для слуг, которую Элли показала мне в первый же день («На случай пожара, ваша милость, или если вам нужно будет быстро выйти, чтобы не встретиться с графом»). Коридор за дверью был узким, тёмным и пах плесенью.

Я шла медленно, стараясь не шуметь.

В одной руке я несла маленький фонарь — магический, с вечным огнём внутри (это я умела делать лучше всего — зажигать огонь, который не гаснет, пока его обладатель жив). В другой — кинжал, который я вытащила из потайного кармана платья.

Кинжал был тонким, остро отточенным, с