Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

Поэтому я быстро забираю склянку с настойкой золотолиста и прячу ее в кармане. Не знаю, понадобится ли, но только богам известно, когда я в следующий раз окажусь в Гримспорте.

На территории Блан-на-Кара впервые людно. Мужчины ходят, что-то записывают, замеряют. МакХоллс кивает одному из них и подходит к нам.

— Мы в Храм, — говорит Кайан, незаметно делая шаг в сторону так, чтобы закрыть меня спиной.

— Не заставляй меня жалеть об этом разрешении, — произносит МакХоллс. — И вернитесь до темноты.

Кайан кивает. Они пожимают руки, и Кайан помогает мне залезть в экипаж.

До города мы едем медленно. Кайан сидит рядом, я сама вкладываю ладонь в его руку.

Гримспорт гудит, словно потревоженный улей. У перекрестков стоят люди в форме, в порту, наоброт, как будто все вымерло. С разных сторон доносятся далекие от правды версии того, что произошло ночью.

— К вечеру МакХоллс захватит столицу, — невозмутимо обещает Кайан. — А мы с Краугом схлестнемся магией, которой у него никогда не было.

Бродяга высовывает морду из-под моего плаща. Я даже вздрагиваю от неожиданности.

— А мне дадут титул? — блестя бусинками глаз, спрашивает он.

— Пустят на эксперименты, — отвечает Кайан.

— Голова прошла, а злым так и остался, — обижается енот и перебирается мне на колени.

Смех застревает у меня в горле, когда экипаж поворачивает к Храму. Мы останавливаемся у каменного крыльца, Кайан помогает мне вылезти, и мои ноги словно врастают в землю.

Кайан не торопит. По-прежнему держит меня за руку и ждет. Бродяга тянет за юбку. Я делаю несколько глубоких вдохов и начинаю подниматься по стертым каменным ступеням, покрытым мхом и солью.

Обе створки деревянных дверей распахнуты, а прямо над ними вход прикрывают вырезанные из камня раскрытые ладони. Храм Хранительницы.

В просторном зале у дальней стены под витражным окном стоит алтарь в виде пересеченных трех колец, как у Марты на стене, а на потолке над ним — женщина, открывающая руки, словно приглашающая в свои объятия.

Но не алтарь притягивает внимание. Прямо перед ним на деревянном возвышении лежит Бенджи.

Его вымыли и переодели. Я невольно опускаю взгляд на руки, которые были покрыты кровью Бенджи. Сейчас чистые и они, и рубашка. Только глаза закрыты, а губы практически в цвет с остальной бледной кожей.

— Я подожду у двери, — говорит Кайан.

Мне хочется попросить его остаться. И одновременно — чтобы никто не смотрел. Я киваю.

Я подхожу ближе и останавливаюсь. На запястье Бенджи уже повязана ниточка. Рядом, на небольшом подносе, лежат другие. Завязанная ниточка — символ завершения жизни в этом мире.

Мне тоже надо повязать, чтобы проститься. И я хочу верить, что ему, как и мне, дадут возможность прожить другую жизнь где-то в другом мире. Я ничего не знаю о том, как это происходит, но сейчас цепляюсь за эту мысль. Пусть где-нибудь он снова откроет глаза. Пусть у него еще будет время.

Я беру нить. Пальцы не слушаются, руки дрожат. Сначала я никак не могу подцепить конец, потом слишком сильно натягиваю нить.

— Давай я, — шепчет Бродяга, цепляясь за юбку.

Качаю головой.

— Я должна сама. Мне это важно, — я останавливаюсь на несколько мгновений, пытаясь унять дрожь.

Получается. Кожа холодная. Ресницы не дрожат.

Конечно, так и должно быть. Только почему, почему от этого понимания не легче?

— Прости, — вырывается у меня.

Сколько вопросов, которые теперь некому задать. Столько слов, которые уже не имеют никакого значения.

Бенджи был одним из немногих, кому я доверяла. И предал. Но как только я вспоминаю, как Бенджи бросился вперед, злость, поднимающаяся внутри, становится пронзающей болью.

— Я смогла бы тебя простить, — говорю я наконец. — Смогла.

«Но не ответить на твою любовь, — добавляю мысленно. — Я не Элис».

Ниточка, на которую я смотрю, расплывается перед глазами. Узел никак не затягивается, один конец снова выскальзывает.

Снова злюсь, чуть сильнее дергаю концы и, не выдержав, начинаю плакать. Горячие слезы текут по щекам, я размазываю их, но даже не пытаюсь остановить. Наконец узел затягивается. Я отпускаю концы, но убрать руку с запястья Бенджи получается не сразу.

Кайан подходит ближе и поднимает Бродягу одной рукой. Вторая ложится мне на талию, согревая и давая поддержку, так нужную мне сейчас.

Енот тоже берет ниточку и неловко пытается лапками провести ее под запястьем. Я помогаю, а с узлом Бродяга справляется сам. На его мордочке растерянность, как будто он ожидал одного, а получил другое.

Кайан проводит большим пальцем между моих лопаток и опускает енота. Он сам берет нить и перевязывает запястье Бенджи.

Я смотрю на его склоненную голову и впервые замечаю, как ходят желваки на его скулах. Это навсегда останется с нами.

— Я считал, что от глупости не умирают, — рядом появляется Рейнар. — Но, оказывается, она гораздо опаснее, чем некоторые заболевания.

Он поправляет перчатку, прислоняет к бедру трость и тоже повязывает нить. Его челюсти напряжены, губы поджаты, а глаза на мгновение становятся золотыми.

Мы молча стоим перед Бенджи, а потом вместе выходим из храма. Я останавливаюсь на крыльце, поднимая к небу лицо. Мелкая соленая морось оседает на коже, заставляя жмуриться.

— Идемте, — говорит Рейнар. — Можем поговорить у меня.

Кайан касается моей ладони, словно спрашивая, готова ли я. Открываю глаза и киваю. Мы уходим, а Бенджи остается.

Никто не разговаривает до самого конца дороги. Мы едем через весь Гримспорт на его окраину. Экипаж останавливается возле двухэтажного дома с темной крышей и узким крыльцом. На подоконнике за стеклом стоит горшок с каким-то пышным зеленым растением.

— Ты здесь живешь? — спрашиваю я Рейнара.

— Я же в отпуске, —