Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

Он не целует, только аккуратно прислоняется лбом к моему и так замирает. Как будто хочет поделиться всеми своими мыслями и чувствами со мной. Я не знаю, сколько времени мы так проводим. Минуту или час.

Но потом меня внезапно осеняет:

— Кайан! Там были дикие эфиролиты! Твоя головная боль!

Видимо, внутри меня перещелкивается какой-то тумблер, потому что теперь я готова сорваться с места и бежать за настойкой золотолиста или хотя бы лекарства на основе коры ивы.

Но аркан чуть сильнее сжимает руки и удерживает меня на месте.

— Я даже не почувствовал ничего, — отвечает он. — Не знаю уж, что ты там нашла в оранжерее старого графа, но оно определенно действует.

Я резко вдыхаю и обхватываю ладонями его лицо. Не верю. Смаргиваю выступившие снова слезы и ищу признаки того, что он обманывает.

— Если Крауг и ждал, что я вернусь, — его руки накрывают мои, — то он просчитался в том, какая ты замечательная и умелая. Поэтому его ловушка оказалась бесполезной.

Качаю головой.

— Да… А та засада вместо того, чтобы убить тебя, дала мне повод рискнуть и вылечить тебя, — из груди вырывается нервный смех. — Определенно закон Мерфи действует слишком хорошо.

В дверь негромко стучат. Кайан осторожно пересаживает меня обратно на кровать и поднимается.

На пороге появляется невысокий мужчина с темной перевязью целителя через плечо и потертым саквояжем в руке.

— Осмотрите ее, — Кайан отступает, освобождая место.

Свет становится чуть ярче. Целитель ставит саквояж на кровать и присаживается передо мной. Просит проследить за его пальцами, поочередно прикрывает мне глаза, осторожно ощупывает скулу и затылок. Достает пару каких-то штук явно с эфиролитами внутри и начинает водить ими над головой.

— Сознание теряли?

— Да.

— Тошнота, двоение?

— Было.

Кайан за спиной целителя становится таким неподвижным, что я почти физически ощущаю исходящее от него напряжение.

— Перелома нет, и это очень хорошо, — наконец говорит мужчина. — Но ушиб сильный. И сотрясение. Необходимо много отдыхать. Но этой ночью неару нельзя оставлять одну. Если снова потеряет сознание, начнется рвота или усилится двоение — немедленно зовите меня.

— Я понял, — отвечает Кайан.

Целитель обрабатывает ссадины на моем лице и запястьях, наносит мазь на следы от веревок и наклеивает на скулу какую-то плоскую прохладную пластинку. Потом он дает мне что-то, напоминающее по вкусу и запаху «сонную лозу» — успокоительное. Пью и даже не пытаюсь спорить. Сегодня мне точно хватит самодеятельности.

Взгляд целителя падает на пузырек на столике.

— Вы этим обрабатывали раны? — спрашивает целитель.

— Настойка цетрарии, — киваю я. — Обеззараживает.

Он взглядом спрашивает разрешения, а потом откупоривает пузырек и капает немного на какую-то другую пластинку. Та синеет.

— Превосходно, — произносит целитель. — А не могли бы вы…

— Ноар, вы сами сказали, что Элис нужен покой, — резко произносит Кайан.

— Да, конечно, — подскакивает на месте целитель. — Но я с вами непременно свяжусь.

Затем он поворачивается к Кайану.

— Теперь вы.

— Не нужно. Все само затянется через несколько часов.

Мужчина смотрит на пропитанную кровью рубашку, на недавние следы, но спорить с шадхаром не решается.

— Если что, я останусь внизу до утра.

Когда дверь за ним закрывается, Кайан возвращается ко мне.

— МакХоллс теперь закончит дело? — спрашиваю я.

— Да. Я передам ему всё, что мы с Рейнаром собрали. Дальше это его расследование.

— А что будет с тобой?

— Не знаю, — спокойно отвечает он. — МакХоллс подтвердит, что я вернулся после его сигнала о помощи. Это объяснит мое появление здесь и не позволит арестовать меня прямо сейчас. Но я все же влюбился тебя и перестал быть беспристрастным шадхаром.

— Тебя могут лишить долж… — начинаю я, а потом понимаю, что Кайан больше не говорит никакими метафорами, не обещает чего-то. — Ты что?

— Я влюбился в обвиняемую, — он присаживается рядом со мной на кровати и натягивает одеяло повыше на меня. — Или уже не в нее. Я люблю тебя, Алиса.

Его губы едва заметно касаются моих. Я открываю рот, чтобы сказать, что тоже его люблю. Но язык не слушается, веки тяжелеют, и последнее, что я чувствую, — его ладонь на своей щеке.