Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

— Уверен, — коротко и бесстрастно ответил мужчина. — Время уже назначено. Геннадий Филимонович просил передать, что всё готово и ваша явка нужна непременно, если вы хотите выиграть.

Он помедлил и, несколько смущённо, добавил:

— И ещё просил отметить для вас, что… держитесь.

Я выдохнула. Да, надо держаться. Никаких лишних эмоций.

Марья, которая всё это время стояла у стола, посмотрела на меня тревожным взглядом, но, заметив воцарившееся во мне спокойствие, и сама выдохнула. Подойдя ближе, она шепнула:

— Вы сильная, Екатерина Павловна. Соберём вас — и вы там всех победите.

Я не удержалась от улыбки. Как хорошо, что есть кто-то, кто действительно беспокоится обо мне! И это было почти чудо.

И хотя внешне я выглядела собранной, на самом деле сердце бешено стучало в груди, а ладони стали холодными. Я подошла к сундуку, где лежало моё платье — то самое, принадлежавшее бывшей хозяйке тела. Марья даже отутюжила его на днях.

Быстро переоделась за ширмой, вдыхая приятный запах мыла, привела волосы в порядок.

— Барышня, — сказала Марья, протягивая мне своё пальтишко, — прошу вас, в зале суда его снимите. Больно оно ветхое, не для вашего аристократического лица.

Моя улыбка стала шире.

— Спасибо, милая, но я твоей одежды не стыжусь.

Женщина выдохнула и тоже улыбнулась. Казалось, моё настроение передавалось ей.

— Бог вам в помощь, Катерина Павловна! Господь любит правду, а она с вами. Вы ни в чём не виноваты, и Он это видит. Так что всё у вас получится…

Афанасий уже стоял во дворе, натягивая рукавицы. На лице его читались упрямство и решимость.

— Я тоже поеду, — заявил он. — За вашей каретой поеду. Буду на суде. Вы должны быть с кем-то, кто точно на вашей стороне.

Я хотела возразить, но не смогла. Действительно, как это важно — знать, что рядом есть хоть кто-то свой.

Мы выехали быстро. Я — в карете вместе с посланником Геннадия Филимоновича. Афанасий — следом за нами.

В городе было людно, шумно и очень холодно. Снег был повсюду: лежал на крышах, на обочинах, на подоконниках. Наконец мы свернули на широкую улицу, в центре которой возвышалось величественное здание суда.

Оно было каменным, двухэтажным, с тяжёлыми дверями и широкими ступенями у входа. На воротах висела табличка, на крыльце стояли двое людей в форме, у входа толпились посетители.

Я вышла из кареты и на мгновение остановилась. Пальто Марьи было тёплым, и в нём я чувствовала себя уютно. Потом подняла голову, прошла через ворота и направилась к дверям.

Посланник законника шёл чуть впереди, помогал открывать двери и указывал направление. Работники суда, проходившие мимо, смотрели на меня с любопытством и легким презрением — вероятно, принимая за простую женщину из-за пальто.

— Сюда, барышня, — наконец указал провожатый, распахивая большие двустворчатые двери. — И ничего не бойтесь.

— Спасибо, — ответила я. — Я не боюсь.

И это была истинная правда.

Огромное помещение оказалось очень холодным. Большую его часть занимали лавки, забитые людьми. На этот суд собралось удивительно много зрителей. В воздухе пахло бумагой и чернилами. Высокие окна пропускали много света.

Перед судьёй стоял длинный стол, застеленный бордовой скатертью. Неподалёку располагались скамьи для присяжных и места для противоборствующих сторон. Писарь, держащий перо наготове, выглядел особенно напряжённым.

И, конечно же, я безошибочно узнала Трофима Петровича.

Грузный, раскрасневшийся, он развалился сразу на двух стульях. Живот выпирал вперёд, руки он сцепил в замок и положил на него. При этом смотрел прямо на меня. Смотрел с ненавистью.

Нет, он не просто злился — он будто хотел прожечь меня этим взглядом, уничтожить, растоптать, стереть в порошок.

Посланник Геннадия Филимоновича подвёл меня к месту неподалёку от своего начальника. Законник выглядел собранно, деловито. Рядом лежали бумаги, сложенные в аккуратную стопку. Геннадий Филимонович поднял на меня глаза, коротко кивнул и предложил присесть.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась я.

— Здравствуйте, Катерина Павловна, — ответил он так же тихо, но не улыбнулся. Казался почти суровым. Я присела.

Он наклонился ближе и добавил:

— Главное, держите лицо. Мы можем выиграть это дело, хотя будет крайне непросто. Говорите уверенно. Говорите так, чтобы затронуть присяжных. Это важно. Покажите всем и каждому, как бесчеловечно поступил ваш муж. И знайте: для меня этот процесс особенный. Я вложил в него огромное количество сил. Мы должны выиграть. И мы это сделаем!

Уверенность мужчины придала мне сил. Я кивнула. Внутри стало совершенно спокойно. И не потому, что исчез страх. Просто я будто на интуитивном уровне поняла: мы на пороге справедливости, которая обязательно встанет за нас.

Вошёл судья. Все поднялись. Мужчина, седой, в очках, занял своё место. Писарь тут же зашуршал бумагами. Люди притихли. Судья оглядел зал и коротко объявил начало.

Поднялся судебный работник и заговорил:

— Рассматривается дело по иску Екатерины Павловны Терешковой к Трофиму Петровичу Терешкову. Истец утверждает, что ответчик незаконно изгнал её из дома на мороз по ложному обвинению, лишил возможности забрать личные вещи, а также средств к существованию. Истец требует компенсации, возвращения имущества и раздела имущества в рамках законного брака.

В зале загудели. Я снова почувствовала, как на меня накатывает волна взглядов.

А потом поднялся адвокат Трофима Петровича. Мужчина в дорогом сюртуке, с гладким лицом и холодными глазами. Он заговорил весьма красноречиво, громко и уверенно.

Говорил о том, что жена обязана хранить честь. Говорил о позоре и о том, что Екатерина Павловна предала своего супруга, чем и заслужила подобное к себе отношение. Всякий муж вправе пресечь бесчестие, ведь измена — тяжкий грех. Он приводил примеры разных падших женщин, имён которых я не знала, говоря о том, что каждая из них закончила очень плохо, и справедливость всегда была на стороне обманутых мужей.

Когда же Геннадий Филимонович возразил и потребовал привести факты измены, адвокат пафосно заявил:

— Было множество свидетелей, которые видели Екатерину Павловну вместе с конюхом. Их доверительные отношения были налицо. Они слишком вольно разговаривали друг с другом, смеялись, флиртовали. Этого достаточно, чтобы факт измены был доказан!

И хотя последнее утверждение было абсурдно, зрители всё равно охали и качали головами. Почти все смотрели на меня с осуждением. Я чувствовала, как градус напряжения растёт.

Хотелось встать и закричать, что это абсолютная ложь, и что смеяться с кем-то — не измена. Что за бредовые разговоры? Но я сдерживалась,