После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

Пролог. Чужая истинная

— Кроме того, в качестве отступного Совет передает вам право управления Железным Армавиром, — закончил Эрдан Тессар.

Несколько секунд я молчала.

Не потому, что не поняла.

Потому, что поняла слишком хорошо.

Железный Армавир.

Северные острова. Черные скалы. Шахты, штормы, старые кузницы и крепости, где годами менялись наместники, но ничего не менялось для людей. Формально — королевство под защитой драконьих домов. По факту — земля, которую выжимали до последней монеты и последней меры руды.

Когда-то там ковали драконитовую сталь.

Единственную сталь, которая выдерживала драконий огонь.

Но уже много лет Армавир называли мертвым королевством. Печи остыли. Долги выросли. Лучшие мастера уехали или умерли. Острова стали удобной ссылкой для тех, кого нельзя казнить, но можно убрать подальше.

И теперь этим местом решили расплатиться со мной.

— Щедро, — сказала я.

Эрдан чуть приподнял бровь.

Северьян сделал шаг вперед.

— Армавир остается значимой территорией.

— Разумеется, — ответила я и посмотрела на него. — Поэтому ты отдаешь его бывшей жене в день, когда приводишь к Совету новую.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но я слишком хорошо знала Северьяна. У него всегда темнел взгляд, когда кто-то попадал точно в слабое место.

Раньше я гордилась тем, что умела читать его молчание.

Теперь это знание казалось бесполезной вещью из прежней жизни.

— Ты получишь содержание, охрану и корабль до Армавира, — сказал он. — Никто не выгоняет тебя без защиты.

— Как великодушно.

— Элисана.

В его голосе впервые появилась усталость.

Не боль. Не сожаление. Усталость человека, которому мешают закончить неприятное дело.

— Не надо, — тихо сказала я.

Он замолчал.

В зале кто-то осторожно вдохнул. Мне показалось, даже огонь в чашах стал тише.

— Что именно не надо? — спросил Северьян.

— Произносить мое имя так, будто оно дает тебе право говорить мягче. Сегодня это уже не работает.

Илмара Дейрис опустила глаза.

Ее светлые ресницы дрогнули. Ладонь на животе лежала так бережно, будто она защищала не ребенка, а собственное место в этом зале.

Я посмотрела на нее без ненависти.

Ненависть требует сил. А у меня сейчас внутри было слишком пусто.

— Вы знали? — спросила я.

Илмара подняла взгляд.

Красивые синие глаза. Влажные, испуганные, почти невинные. Такие глаза хорошо смотрелись рядом с чужой трагедией: они сразу просили не обвинять.

— Леди Элисана, я не хотела причинить вам боль.

Я почти улыбнулась.

Эти слова почему-то всегда произносят люди, которые уже причинили боль. Как будто если боль не была их главной целью, она должна стать легче.

— Я спросила не об этом.

Илмара побледнела.

Северьян повернул голову к ней.

— Элисана, это не ее вина.

Вот теперь стало больно.

Не от того, что он ее защищал. Это было ожидаемо.

А от того, как быстро он поставил ее между нами. Как легко назвал ее невиновной, когда меня годами молча оставлял виноватой во всем: в пустых колыбелях, в холодных ужинах, в шепоте родни, в собственном одиночестве.

— Конечно, — сказала я. — Ее вина еще не доказана. Моя, как я понимаю, доказательств не требовала.

Эрдан Тессар закрыл папку.

— Леди Элисана, Совет не намерен обсуждать личные обиды. Перед вами законное решение. Вы можете подписать его сейчас и покинуть столицу с сохранением достоинства. Или отказаться, и тогда дом Астарин будет вынужден начать процедуру расторжения через открытый суд.

Открытый суд.

Я знала, что это значит.

Свидетели. Лекари. Родственники Северьяна. Женщины, которые будут сочувственно качать головами и говорить, что они всегда замечали во мне слишком много холода. Мужчины, которые назовут меня слабым звеном. Писцы, которые запишут каждое слово, чтобы завтра весь двор обсуждал, сколько раз за семь лет я не смогла забеременеть.

Они подготовили не выбор.

Они подготовили клетку с двумя дверями. За одной — молчаливая ссылка. За другой — публичное растаптывание.

Я перевела взгляд на бумаги.

На верхнем листе уже стояла подпись Северьяна.

Ровная. Красивая. Жесткая.

Я помнила, как эта рука когда-то держала мою ладонь на брачной церемонии. Тогда Северьян наклонился ко мне и сказал почти беззвучно:

— Не бойся. В моем доме тебя никто не тронет.

Он не солгал.

В его доме меня не трогали.

Меня просто медленно вычеркивали.

— Перо, — сказала я.

Слуга у стены шагнул вперед так быстро, будто ждал этой команды с самого начала. Подал мне тонкое серебряное перо.

Я взяла его правой рукой. Левая, с брачным браслетом, лежала на столе. Металл снова стал горячим. Не обжигающе, но ощутимо. Под ним пульсировал старый ожог.

Илмара тихо втянула воздух.

Я подняла глаза и увидела, что она смотрит на мое запястье.

Не просто смотрит.

Боится.

Вот оно.

Первое настоящее чувство на ее красивом лице.

Не жалость. Не вина. Не смущение.

Страх.

Я медленно повернула руку так, чтобы браслет скользнул ниже и закрыл потемневшую линию на коже. Илмара тут же отвела взгляд.

Северьян этого не заметил.

Или не захотел заметить.

Я поставила подпись.

Не именем Астарин.

Старым именем, которое они решили вернуть мне как ненужную вещь.

Элисана Ровеннар.

Чернила легли на бумагу темно и ровно.

В зале будто выдохнули.

Они решили, что все закончилось.

Как странно. Умные, сильные, древние драконы — и такие наивные, когда женщина молчит.

Эрдан взял документ, проверил подпись и кивнул одному из советников. Тот вынес небольшую шкатулку из темного металла. На крышке был выбит знак Армавира: башня над волной и полукруг пламени под ней.

Шкатулку поставили передо мной.

— Печать управления, — сказал Эрдан. — С этого момента вы являетесь держательницей Железного Армавира. Ваши полномочия ограничены хартией Совета. Все решения по добыче драконита, внешней торговле и военной обороне должны согласовываться с назначенным наместником.

Конечно.

Даже в ссылке они оставляли повод держать меня за горло.

Я открыла шкатулку.

Внутри лежала печать. Не золотая, как у драконьих домов, а темная, почти черная. Тяжелая. Холодная. Камень или металл — сразу не понять. На нем был тот же знак: башня, волна, пламя.

Я коснулась печати пальцами.

И вдруг холод ударил в ладонь так сильно, что я едва не отдернула руку.

Не боль.

Скорее зов.

Глубокий, глухой, как удар молота где-то