Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина
Принял и это… предсказание. Раз уж оно сбылось.
Прежде всего он вызвал к себе Орлова. Шеф жандармов был незаменим, когда требовалось обсудить дела мутные. Сейчас Николай Павлович хотел разобраться и понять. Сам, без чужих мнений, только на основе сухих фактов.
— Я хочу знать все о нынешней жизни бывшей фрейлины Ольги Николаевны — некой Таисии Шонуровой, ныне жены двоюродного племянника короля Вильгельма — принца Фредерика Августа цу Гогенлоэ-Ингельфинген. Это должны быть разносторонние сведения, не из одних уст. Не сплетни, они вызывают во мне лишь отвращение. Нужна истина.
— Установить за ней постоянное наблюдение, Ваше величество? — поинтересовался Орлов, записав данные.
— Нет, только то, о чем я сказал.
Череда революционных вспышек, накрывшая в феврале-марте Европу, опять заставила вспомнить об этой женщине. И Николай стребовал у Нессельроде то самое письмо. Хорошо изучив его, сделал вывод, заставивший внутренне поежиться — фрейлина его дочери не испытывала сомнений, делая прогноз французской революции.
В конце февраля усилиями III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии удалось выяснить — к новому способу борьбы с холерой немецкие университеты не имели никакого отношения. Никак не прокомментировав это, император подшил себе еще одно письмо Таис Гогенлоэ-Ингельфинген к мадам Нессельроде — с тем самым списком предупредительных санитарных мер.
Следующее было изъято им у супруги — о снадобье ото всех болезней, о котором в Тюбингене опять же — ни сном, ни духом… Так — зачатки чего-то там, чего в силу своей отдаленности от медицины император понять не мог, но обращаться за пояснениями к своим врачам пока не решился.
Орлов молчаливо взирал, ожидая новых распоряжений. Вопросы копились.
Отто Бисмарк оказался знаком с Костей лично, и случилось это в сентябре прошлого года… не в Крым, оказывается, он так спешил тогда, а в Пруссию. И, скорее всего, не только туда.
Что-то начинало складываться в уме.
И нельзя сказать, что все это время его ум занимала только «фрау Таис». Управляя государством, он продолжал жить свою жизнь — обедал с семьей, совершал обязательные прогулки по парку, усыпанному кленовой и рябиновой листвой. Золотом горели на солнце пирамиды лиственниц, тихо осыпались в зиму липы и ясени. Терпко и свежо пахло палой листвой, а потом и снегом — эта зима была щедрой на него.
В парке дышалось так, что хотелось жить…
Он и жил — полной привычной жизнью. Стараясь успеть. Что-то успевал и делал, где-то не получалось так, как хотелось... Настоящий отдых давал тот самый — его угол, где он спал на походной кровати с тюфяком из соломы, прикрывая ноги старой военной шинелью. Его любимой домашней одеждой был военный мундир без эполет, протертый на локтях от работы за письменным столом. При этом император был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую позволял себе, были шелковые носки, к которым привык с детства. И военная форма, военная служба — любимое дело.
Жил, работал, но всегда помнил…
Люди Орлова в Вюртемберге тоже работали.
Со временем там становилось все тревожнее. Гонцы не поспевали, и это выводило из себя! Он не успевал за временем, опаздывал, терял! В результате все «лишние» деньги Российской империи шли сейчас на устройство телеграфных линий. Связь тянули днем и ночью, били в мерзлой земле ямы, вытягивали в жарких недрах заводов провода, свивая их в кабели, защищали оболочкой…
Связь нужна была, как воздух.
К концу февраля появились еще вести.
Выяснилось, что муж фрау Таис погиб… или вернее сказать — пропал без вести в ходе баррикадных стычек в Париже, как и еще один человек, сопровождавший его в вылазке в революционный город.
Николай помнил его — слишком красивого, как на его взгляд, для мужчины, но, в общем и целом, вполне приятного человека. С его женитьбой на Шонуровой он связывал самые смелые свои ожидания — что так же благополучно сложится и у Ольги. И кто знает… но пока известий, подтверждающих это, не было. Зато были о Шонуровой — фрау ожидала второго ребенка. Сроки будто бы совпадали со временем отъезда принца к службе… и со временем пребывания Кости в Германиях.
Не хотелось бы… но приходилось принимать во внимание и такую возможность. Чувства к этой женщине у сына были — первые, сильные, а им, как известно, никто не указ. Вон у Саши безо всякой любви — лишь от очередной влюбленности родился уже шестой внебрачный ребенок. И император с сожалением отмечал, что, возможно, это далеко не предел. Внушения, угрозы, требования… ничего здесь не работало. Он не оправдывал своего старшего, хотя где-то и понимал — сам был молод. Этот период просто следовало пережить.
И Косте уже двадцать, и странно думать, что он святой…
Что-то там было. Или нет. Отец ждал новых известий. Странное дело… чувствовал, что глубоко копать не стоит — раскопаешь такое, с чем потом не поймешь, что делать. Особенно неприятен подобный порядок вещей, когда ты уже опоздал предотвратить, когда ничего от тебя больше не зависит.
Здесь, похоже, был тот самый случай.
И поделиться своими мыслями, опасениями, предположениями, возможными решениями было не с кем.
Орлов не годился. Могло статься, что вскоре откроется то, что лучше держать в глубокой тайне даже от себя самого. Каждый поверенный в нее это риск.
В середине марта из Германий пришло новое известие. Из разных источников — собственных посольств в Пруссии и Вюртемберге, агентов Орлова и газетных листков — всех без исключения, издаваемых в Германиях.
В Россию чужая пресса не поступала уже как месяц. И сейчас император благодарил Бога за то, что принял решение о жесткой цензуре и запрете на ввоз регулярных изданий. Потому что там везде фигурировало имя фрау Таис. Хмм… новой Брунгильды? Черной принцессы?
Вначале, получив список ее речи и прочтя его, он смеялся до слез, испугав дежурившего в приемной флигель-адъютанта графа Закревского. Толкового, кстати, малого, и весьма. Назначение его следующим московским военным генерал-губернатором было уже делом решенным.
— Ваше величество! — рывком распахнул Закревский дверь кабинета и, неловко улыбнувшись, сразу шагнул из помещения обратно: — Прошу прощения, виноват.
— Прощаю… — успокаивался Николай, — ступайте, Александр Алексеевич, все у меня в порядке. Нынче я просто… немного весел.
Успокоившись, уже с высоты опыта главы государства осмысливал последствия подобного выступления. Опять же, не хватало информации — сколько в этом было участия самого Вильгельма? Непонятно…
Но уже в начале июля тот провожал «черную