Биверли Бирн - Пламя возмездия

– Это сеньор Мартин, – представил мужчину Франсиско. – Он не говорит по-английски, я буду переводить.

Мужчины поздоровались за руку. Управляющий банком был весь в поту. Кроме этого, Чарльз заметил, что этот сеньор Мартин избегал встречаться с ним взглядом.

Почти весь стол заполняли бесчисленные гроссбухи. Мартин показал на них рукой и что-то произнес по-испански.

– Он сказал, что все, что вам понадобится, находится здесь, – пояснил Франсиско. – Теперь снова говорил сеньор Мартин. – Он утверждает, что если вы проверите все цифры, то сможете убедиться, что причин для беспокойства нет.

Чарльз кивнул, и все трое уселись за стол. Чарльз осторожно, боковым зрением, изучал управляющего.

Вечером в воскресенье его свояк, казалось, был на грани нервного срыва, сегодня он проявлял большую выдержку и рассудительность. И справедливости ради, следовало бы отметить, что Франсиско с каждым днем обретал присутствие духа. Отчасти это можно было приписать тому, что он внутренне уже смирился с тем, что ему предстояло отречение от престола в пользу Лондона. И чем дольше Чарльз находился здесь, тем больше крепла его уверенность именно в таком исходе. Франсиско уйдет от ответственности и будет спокойно проживать то, что ему удалось отложить.

– Сначала текущие счета, пожалуйста, – попросил Чарльз, и подождал, пока Франсиско переведет его слова.

Управляющий кивнул, раскрыл перед ним один из гроссбухов и все занялись изучением текущих счетов.

Лондон

Четыре часа пополудни

Кауттсы помещались в том же здании, что и сто лет назад. Здесь не было засилья старинных дорогостоящих игрушек и всякого рода раритетов, как во владениях Мендоза, это место пропахло старой кожей, старым деревом и добротными капиталовложениями. Сто лет назад король Джордж III разместил здесь свой приватный вклад, открыв счет у Кауттса, и с тех пор этот банк стал банком, услугами которого пользовалось королевское семейство, что, конечно же, никак не могло повредить репутации этого старого банка.

– Входите, Норман, – Хаммерсмит отворил двери в просторный кабинет. – Рад, что вы пришли.

– Вряд ли я смог бы отказаться от этого визита, – пробормотал Норман.

Он обвел взглядом комнату, кроме них в кабинете никого не было.

– Не думаю, что есть необходимость расширять круг лиц, которые посвящены в это дело, – сказал Хаммерсмит, перехватив ищущий взгляд Нормана Мендозы.

– Нет, конечно. И я ценю такое отношение ко мне.

– Садитесь, пожалуйста.

Они уселись визави за широким столом красного дерева. Единственными предметами на его полированной поверхности были серебряный чернильный прибор, стопка белоснежной промокательной бумаги, хрустальная ваза с единственной розой и синяя кожаная папка, перевязанная черной ленточкой. Хаммерсмит возложил руку на нее.

– Как я понимаю, все находится именно здесь? – поинтересовался Норман.

– Да.

– Я могу на это взглянуть?

– Конечно.

Хаммерсмит развязал ленточку и открыл папку. Облигация лежала поверх других бумаг. Он изъял ее из стопки и подал Норману через стол. Тот взял: ее, с Удовлетворением отметив, что его руки не дрожали. Он читал написанное на ней медленно, с толком, вникая в каждое слово, стараясь не пропустить ничего, что могло бы поставить под сомнение подлинность документа. Еще до того, как он дочитал до середины, он убедился в том, что ничего такого, что говорило бы в пользу искусной фальшивки не было, и быть не могло. Ни малейшего сомнения не могло быть и в том, что это был почерк его дедушки Лиама: ему приходилось неоднократно читать его записки, когда он перебирал семейные архивы. И стиль Лиама тоже нельзя было спутать с ничьим: простой, без выкрутасов язык документа.

«В обмен за услуги личного характера, оказанные мне и данные мне гарантии, я обещаю и клянусь именем дома Мендоза заплатить держателю настоящей облигации сумму в размере одного миллиона фунтов стерлингов непосредственно по предъявлению данной облигации. На требование о выплате этой суммы временные ограничения не распространяются…»

– Документ подлинный, не так ли? – спросил Хаммерсмит Нормана после того, как тот в течение долгих безмолвных минут изучал облигацию.

Еще одна пауза. Прошла секунда. Две. Ладони Нормана были в поту, во рту пересохло.

– Думаю, что да. Да, – негромко подтвердил он.

Норман пришел сюда, втайне надеясь на то, что он разоблачит эту историю с облигацией как надувательство, фальшивку. Теперь, читая ясные недвусмысленные фразы, написанные почерком его дедушки, он понимал: подлинность этого документа не может вызывать ни малейших сомнений.

Стало быть, облигация была подлинной, и долг в один миллион фунтов стерлингов тоже был реальностью. Если бы он вздумал отрицать факт ее подлинности, то к чему тогда вся его жизнь? К чему легендарная репутация дома Мендоза, его абсолютная честность в делах? Во что бы превратилось все это, начни он здесь оспаривать заведомую подлинность документа?

Хаммерсмит видел игру чувств на лице своего посетителя. Он наклонился к Норману:

– Норман, ради всего святого, ответьте мне откровенно, как обстоят дела в действительности? Вы в состоянии заплатить? Платежеспособны Мендоза или нет?

Еще какой-нибудь месяц назад он бы ответил ему с недоумением и бравадой в голосе. Никаких колебаний возникнуть бы не могло. Но теперь? После тех часов, которые он провел, стоя у кровати Тимоти, в попытке отделить двуличие сына от своей собственной трагедии, после многих часов раздумий о пригодности Чарльза взять на себя банк, после многих часов анализа и переоценки собственной жизни, своей вины в том, что сейчас происходило – после всего этого у него не хватало духу ни лгать, ни изворачиваться.

– Нет, – тихо произнес он. – Мы не в состоянии выплатить такую сумму, во всяком случае, не в десятидневный срок. Дела наши не настолько хороши сейчас.

Хаммерсмит откинулся и закрыл глаза.

– Именно так я и думал. В тот день, когда мы сидели в этом пабе, я впервые понял, что слухи имеют под собой почву. Слухи впервые появились, когда этот Парагвайский заем оказался пустой затеей. Но тогда я не обратил на них никакого внимания. Ну, в конце концов, это ведь не кто-нибудь, а Мендоза. Столько лет они были крупнейшим европейским банком. Это казалось мне невозможным. Но тогда… Тогда я увидел у вас в глазах что-то такое, что убедило меня…

– Если полетим в пропасть мы, то и вы не сможете уцелеть, – сказал Норман.

Он решил быть честным до конца. Сейчас настало время бороться любым оружием, которое имелось в его распоряжении. Как там тогда говорилось в той проповеди? – Всему свое время, и время всякой вещи под небом. – А теперь подошло время когтями выдираться из этой беды, выкарабкиваться из этой ямы.