Александр Бородыня - Сияющий вакуум (сборник)

Измаил Кински очнулся и сказал, не открывая глаз:

— У вас ничего не выйдет. Еще в кабинете я включил защиту. Ни один человек теперь не сможет пройти туда и остаться тем же. Если вы не верите мне, можете заглянуть в мои мысли, я не буду сопротивляться.

Кабина трещала все сильнее и сильнее. Началась вибрация. Филипп Костелюк устало посмотрел на президента.

«Как отключить защиту?» — спросил он мысленно и вдруг понял: защиту отключить невозможно.

— Многие пытались, — сказал Кински и, опершись на горячую металлическую стенку, присел. Он открыл глаза и устало посмотрел на Филиппа. — Вы знаете, где они все теперь?

Лифт двигался очень-очень медленно, но цифры на световом табло все-таки менялись.

Двадцатый уровень, двадцать первый, двадцать второй…

Филипп Костелюк смотрел на цифры. Он так устал, что больше не хотел ни о чем думать.

— Вы не знаете, — продолжал Кински. — А я скажу вам. Это было не мое изобретение. Эту мелочь придумал тот же самый Куравский. Я не напрасно сохранил ему жизнь. Уже находясь в лунной тюрьме, он передавал мне свои новые оригинальные проекты.

— Зачем он это делал? — вяло удивился Филипп.

— Спрашиваете, зачем он это делал? А в обмен. Например, по приказу Виктора Фримана Куравского сажали на месяц в саркофаг. Вам довелось посидеть в саркофаге? — Филипп Костелюк отрицательно качнул головой. — Ну, тогда вы не поймете. В общем, он мне гениальную идею защиты, а я ему в обмен послабление. У меня новая схема охраны, а у него вместо бетонного пола саркофага — уютная койка в общей камере.

Филипп следил за цифрами на табло.

Одиннадцатый уровень, двенадцатый, тринадцатый… Лифт, казалось, почти не двигался, только скрипел.

— Если вам интересно, я расскажу?

Филипп закрыл глаза, он больше не мог смотреть на эти цифры.

— Идея Куравского заключалась в том, что не нужно убивать людей, проникающих в лабиринт и пытающихся запустить «машину». Ведь если человек уже добрался до двадцать восьмого уровня, он, без сомнения, обладает значительными талантами. Вместо того чтобы убивать всех этих людей, лучше выбрасывать их в прошлое. Чем дальше, тем лучше.

Вспыхнула и погасла цифра «двадцать восемь». Лифт остановился.

— А в чем выгода? — спросил Филипп, руками раздвигая тугие двери.

— За счет этой идеи я приумножил свой капитал, — немного оживился Кински. — Любой по-настоящему талантливый человек, без сомнения, опасен в своем времени, но попав в отдаленное прошлое, он неизбежно вписывается в социальный процесс и дает толчок развитию цивилизации. В общем-то ничего особенно не меняется в мире. Но после каждого такого выброса мои капиталы автоматически приумножались. Я же был полноправным хозяином мира!

На двадцать восьмом ярусе не было ни одной живой души. Стерильные белые коридоры и яркие белые лампы. Больше ничего.

— Как запустить «машину»? — вытаскивая Измаила Кински из лифта, спросил Филипп. — Говори!

Но президент Всемирного Банка только вяло улыбнулся в ответ.

Филипп помнил схему. Подталкивая впереди себя президента со связанными руками, он легко добрался до узкой зеркальной двери. Дальше там, за этой дверью, находился щит, управляющий «машиной».

Но как открыть дверь? Что нужно переключить на щите?

Было совершенно понятно: добровольно Измаил Кински не скажет больше ни одного слова.

Филипп ударил президента кулаком в затылок и, когда тот потерял сознание, присел на корточки рядом с бесчувственным телом и глубоко проник в его мозг. Ответ находился здесь, в этой извращенной памяти, но он не лежал на поверхности.

Будто по лабиринту, блуждал Филипп по сознанию и подсознанию президента Всемирного Банка.

Здесь почти не было человеческих чувств: цифры, белые вспышки ненависти и опять цифры. Миллиарды комбинаций. Мысль Измаила Кински в основной своей части выглядела как бесконечное сплетение острых крючков. Было совершенно непонятно, как такой человек мог управлять финансовым состоянием всего мира и вершить судьбы людей.

Совместив свою личность с личностью президента, Филипп ощутил себя большой ледяной глыбой, айсбергом, плывущим по теплому морю. Он медленно таял, и море вокруг становилось все холоднее и холоднее. Вопрос состоял лишь в том, раньше растает он сам или ласковые зеленые волны вокруг успеют превратиться в ледяные натеки.

После ледяного хаоса чужого сознания Филипп наконец очнулся и открыл глаза. Он увидел, что сидит все там же, в белом коридоре на двадцать восьмом подземном уровне, а рядом с ним узкая зеркальная дверь. Но теперь он уже знал, как эта дверь открывается.

Измаил Кински не обманул, после включения защиты живым отсюда не выйти. Кроме того, взорвавшийся пульт привел к отключению всей автоматики, и придется высыпать капсулы просто голыми руками. Ни одному живому человеку высыпать руками капсулы с кислотой было не по силам.

Наверху в городе все еще шло сражение. Танки расстреливали прорастающие семена. Среди этого хаоса и смерти Филипп искал Земфиру. Искал и не мог найти. Женщина умерла, а мертвых он не мог услышать.

Кружил в небе поисковый вертолет. Глазами пилота, смотрящего в бинокль, Филипп изучал развороченную площадь. Все-таки он нашел свою первую жену. Среди обломков стекла и бетонной пыли, среди других трупов тело Земфиры показалось очень маленьким.

Он поднялся на ноги. Набрав нужный цифровой код, легко открыл зеркальную дверь и вошел.

На пультах не горела ни одна лампочка. Опустившись в кресло оператора, он опять надолго задумался. Он находился в каком-то шаге от решения задачи, но решения не было.

Перед ним были двухметровые бронированные плиты. Прибор находился за ними. Даже при помощи мощного облитератора к нему не пробиться. Даже если теперь заложить заряд, скорее всего грозит неудача. От взрыва скорее рухнут перекрытия, нежели поднимутся бронированные двери.

Прозрение мелькнуло, как вспышка света, как яркий блик на темной панели управления, как белый белок в глазу лежащего на спине президента.

Сосредоточившись постепенно, шаг за шагом, Филипп включал в себя город за городом, страну за страной, континент за континентом. Конечно, он не мог справиться один, но все человечество теперь жаждало избавления от невыносимого бремени посевов.

Он почувствовал все человечество — все население Земли. Всю боль, всю ненависть его, всю ярость. Потом, соединив свой мозг с мозгом Измаила Кински, Филипп разделил мысли и эмоции миллиардов людей как бы на два потока.