Юрий Козлов - Ночная охота

Дед молча жевал сушеное, остро поглядывал на Антона. Глаза у него заблестели, борода распушилась. Меньше всего дед был похож на человека, которому надоело жить.

— Зачем тебе туда, сынок? — спросил он.

Сынком Антона частенько называла Зола. Полчаса назад назвал капитан Ланкастер. Теперь вот дед. Антон подумал, что у них получается неплохая семейка.

— Мне ничего не надо, дед, как и тебе, — ответил Антон. — Просто хочу понять.

Дед молчал.

— Сегодня в городе кормят народ, — продолжил Антон. — Пока пустили один помпит, но их будет много. Это сделал я, дед. Разве я сделал это для себя? Я даже не попробовал, что там они едят.

— Может, оно и к лучшему, сынок, — приложился к ликеру дед.

— Почему? — не понял Антон.

— Был один, который в одночасье накормил всех голодных, — сказал дед, — ты слышал о нем. Это Иисус Христос. Те, которые кормят сейчас, похожи на него?

— Так ведь и время нынче не Иисусово, — возразил Антон. — Спасибо, что хоть как-то кормят. Ты слышал про справедливость, дед?

— Слыхал по радио, — подтвердил дед, — читал в «Демократии».

Он менялся прямо на глазах. Раньше дед казался Антону законченным алкашом, с бороды которого сочится даже не самогон, а гнусная свекольная брага. Сейчас — учителем, мудрецом, уставшим от мыслей и знаний. Превращение свершилось незаметно и естественно. Антон как бы снова соскользнул в известное-неизвестное ему прошлое-будущее, сон наяву. Даже бутылку с ликером дед подносил к губам с невыразимым достоинством. Времена, когда Антон покрикивал на деда, стыдил за плохую службу, стращал понижением в должности, а тот валял дурака, лебезил перед начальником, показались Антону никогда не существовавшими, то есть оставшимися в том прошлом, которого как бы не было. В новом времени он мог лишь почтительно просить деда, внимать ему, мобилизуя все свои обостренные здешними радиоактивными излучениями умственные способности.

— И что скажешь? — Антон подумал, что нельзя все время: дед да дед. У деда есть имя. А он до сих пор не удосужился узнать.

— Кормить людей — хорошо, — сказал дед.

— Как тебя звать? — наконец-то спросил Антон.

— Фокей, — ответил дед.

— Я бреду в потемках, Фокей, — Антон вспомнил, что в школе у них был парень по имени Никей. Он был родом с теплых островов, говорил, что там не бывает зимы, и еще, что там много старинных белых развалин. — Нынешний мир полумертв, Фокей, он смердит. Не знаешь, с какой стороны подойти. Ключ — в прошлом, Фокей, подскажи, где искать. Ты же не хочешь, чтобы все закончилось на нашем веку, Фокей?

— Как бражка? — ухмыльнулся дед, вдруг превратившись в прежнего юродивого алкаша.

— Божественна, — ответил истинную правду Антон. — Но при чем здесь бражка? Я залью тебя… коньяками и ликерами!

— Пятьдесят лет на одном месте, — покачал головой дед, — без единого выговора и взыскания… Где медаль «За трудовые заслуги»? Где прибавки к пенсии? Где почетное звание «Ветеран демократии»?

— Меня не беспокоили месяц, — сказал Антон, — я прочитал почти всего «Дон Кихота». Представляю, сколько можно прочитать за пятьдесят-то лет!

— Сынок, ты мне напоминаешь меня самого в юности, — задумчиво отхлебнул из бутылки — видать, ликер ему крепко понравился — Фокей. — Только я был… — покосился на Антона, — трусоват. Ты вот поднялся, а я… — махнул рукой. — А мог бы… — подбоченился, выпятил грудь. — Глава администрации провинции — капитан Ланкастер — говно!

— Сам Бог свел нас, Фокей, мы с тобой горы свернем! — «От кого-то я уже слышал про горы, — подумал Антон. — Почему эти несчастные горы надо обязательно сворачивать, зачем?»

Говорить о несовершенстве мира и людей было легко и приятно. Тема была бесконечно близка всем, начиная от последнего керосинового наркомана в рубище, кончая главой администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia» капитаном Ланкастером. Только Гвидо и Николай не желали ее обсуждать. Но у Гвидо в голове была резина. У Николая — окостеневшая известь. Полумертвый мир подпирала стена из резины и окостеневшей извести. Антон лихо отхлебнул божественной бражки, ощутил странную, граничащую со слабоумием, легкость в теле и мыслях. Сейчас они с дедом столкуются, навалятся и опрокинут постылый мир к чертовой матери! Вдруг показалось, что уже почти опрокинули, самая малость осталась, сейчас приналягут и… Только сначала выпьют по маленькой. А если потом еще выпьют… «Не за тем же нас свел Бог, — спохватился Антон, — чтобы мы нажрались!»

Швырнул ковшик на пол. Ковшик, как показалось Антону, не сильно на это обиделся.

— Фокей, мне кажется, в свои годы я выпил больше, чем требуется нормальному человеку за целую жизнь. — «Хотя, конечно, не столько, сколько ты», — хотел добавить Антон, но промолчал.

— Сколько тебе, сынок? — спросил дед. — Тридцать пять? Самое питейное времечко.

«О Боже, мне ведь нет двадцати!» Антон редко смотрелся в зеркало. А если и смотрелся, то не больно себя рассматривал. Глаза видят? Нос, уши на месте? И ладно. Сейчас он, можно сказать, жил по-царски, следил за своим здоровьем. Спал в тепле, делал гимнастику, плавал в бассейне, не кололся, нормально питался. Но прежняя жизнь, background, как говорила Зола, успела наложить на Антона неизгладимый отпечаток. Не было половины, наверное, зубов. Еще в детстве были отбиты почки, и сейчас Антон нет-нет да мочился розовым, что забавно смотрелось на снегу. Временами кусок не лез в горло — пищевод превращался в нарывную раскаленную трубу-кость, кувалдой вбитую в горло. Даже пустой глоток отзывался дикой болью. Ну, еще такие мелочи, как многократно сломанные и самостоятельно — не всегда правильно — сросшиеся конечности, троекратно пробитая голова, поврежденный позвоночник… Впрочем, всего этого в зеркале не разглядишь. Единственное, на что обратил внимание Антон — что волосы сделались совершенно седыми. Антон, помнится, посмотрел и забыл. А сейчас душа отмякла от браги, дед напомнил. Антон чуть не заплакал, так вдруг стало жалко себя, а вместе с собой других молодых, да и старых, неизвестно зачем приходящих в жизнь, уходящих в никуда, не оставляя после себя ничего.

— Мне восемнадцать, — Антон едва сдержался, чтобы не добавить: «И я не прятался от жизни, не спасал шкуру за толстыми стенами библиотеки, как некоторые!»

Бутылка ликера между тем опустела. Дед предстал в третьей ипостаси — в причудливом смешении высоких и низких черт. Взгляд по-прежнему светился достоинством, в рыжей же бороде затаилась холуйски-издевательская улыбочка. «Не допускать гада до браги!» — решил Антон.

— Стало быть, кому винишко на пользу, кому — во вред, — сощурился Фокей. — Ты в восемнадцать развалина, я в семьдесят хоть куда! А если б не пил… — махнул рукой. — Давно бы загнулся от радиации!