Юрий Козлов - Ночная охота
Антон подумал, что все предположения Золы проверяются с большим сопротивлением. Как убедиться в том, что слуга доносчик, когда он как черт от ладана бежит от разговоров, где Антон был бы рад дать ему повод донести на себя, чтобы потом пристрелить. Как уличить в знании электроники деда, у которого с бороды капает самогон, который ничего в жизни не знает, кроме трех газет, одна в печку да забубённого пьянства?
Но еще Антон знал, что самые правильные идеи как раз те, которые вызывают наибольшее сопротивление, против которых восстает не только здравый смысл, но целые народы и государства. Такой была идея реинсталляции, терпящая сокрушительный крах.
— Я знаю этого деда. Его голыми руками не возьмешь…
— Нет такого человека, которого нельзя было бы взять голыми руками, — возразила Зола. — Просто это требует времени и ласки. Подумай, сынок, у тебя получится.
Антон, впрочем, совершенно не был уверен, что получится… «Какой еще ласки?» — с отвращением подумал он.
Антон вспомнил, что сегодня очередное заседание правительства. Настроение сразу испортилось. Он ходил на эти заседания как на казнь, и если чему и удивлялся, так это что до сих пор возвращается домой живым.
Он знал, как все будет происходить. Николай доложит, что промышленность стоит, рабочие выдвигают невыполнимые требования, тащат с заводов все, что только можно. Гвидо вскользь заметит, что в провинции назревает самый настоящий голодный бунт. Потом Конявичус скажет, что не хватает людей, чтобы убирать с улиц трупы. «Если раньше разбойничали в основном организованные и управляемые банды, — со знанием дела объяснит главнокомандующий, — то теперь все кому не лень. Преступность переживает самый настоящий бум, социальный взрыв. Еще недавно департамент полиции мог гарантировать относительную безопасность гражданам в пределах правительственного квартала. Теперь не может». Вице-премьер без портфеля добавит, что нравы в провинции упали ниже некуда. Бессмысленный вандализм сделался практически повсеместным, улицы города превратились в отхожие места, в капища чудовищных массовых совокуплений под открытым небом на глазах у детей и прохожих. Раньше такого не было! Затем примерно в том же духе выступят еще несколько человек. После чего Ланкастер предложит всем разойтись. Или на этот раз не предложит?
Антон устал от ощущения, что капитан играет его жизнью, почему-то уберегает от расправы, хотя мог бы и не уберегать. А иногда Антону казалось, что капитан — единственная его защита во враждебном мире. Антон был счастлив принять любую его волю, в том числе и неопределенность. Антон любил капитана и… верил ему. Ланкастер заменил ему Бога. Что-то противоестественное заключалось в одновременной преданности садисту-капитану и идее справедливости. Но Антон давно привык к противоречиям. Он понял: его удел — нестись над землей в вертолете, не зная, как им управлять, не ведая, где приземлиться.
…Он вспомнил, как, сменив респектабельную одежду министра культуры — тесноватый пиджачок и штаны Конявичуса — на лохмотья, пошел на площадь, где собрался народ. То были первые дни после объявления указа о справедливости. Все пришло в движение. Антону хотелось почувствовать, чем дышит, чего ждет от власти народ. Едва ступив на тысячегорло орущую площадь, Антон понял, что и в лохмотьях он здесь отнюдь не в безопасности. Понятие «безопасность» представало на площади не имеющим место быть. Над толпой, как птица со стальными когтями и отточенным носом-стилетом, носился вопль «Бей!». И били. То там, то здесь взлетали в воздух окровавленные тела. Сначала не повезло человеку, в котором опознали продавца векселей «Жизнь-2210». Антон и не знал, что были выпущены векселя, гарантирующие, как он установил по нечленораздельным выкрикам, их обладателям жизнь до 2210 года. Судя по всему, кто-то из держателей векселей не дожил до указанного года. За что только что и наказали предполагаемого продавца-обманщика. Потом над площадью раздалось: «Смерть хачикам!» Антон понятия не имел, кто такие «хачики», однако поостерегся спрашивать, чтобы его самого не приняли за «хачика».
Вместо радости от реинсталляции справедливости в жизнь, состязания конструктивных идей Антон увидел в народе вырождение, кровь и ярость. Было очень много одурманенных, пьяных. К мучительно размышляющему, кто такие «хачики» и чем они не угодили народу, Антону приблизилась худая, изможденная женщина с синими, насквозь проколотыми руками, с комком седой пакли на голове вместо волос. В одной руке она сжимала шприц, на другой сидел крохотный ребенок, тем не менее глядящий по сторонам вполне осмысленно. Наконец, ей удалось всадить шприц в руку, на которой сидел несчастный ребенок. Женщина заметила Антона еще издали, несколько раз он ловил на себе ее злобные взгляды. Антон чувствовал, что надо уходить. Но почему-то стоял как парализованный, словно женщина не себе, а ему всадила ломовую дозу чудовищного — до Антона долетел запах — наркотика керосин-икс. Этот наркотик почти ничего не стоил, но и те, кто его употреблял, жили недолго.
«Ты кто? — Женщина вытаращила на Антона блестящие прыгающие глаза. — Наемный с керамического?» «Нет, я…» — растерялся Антон. «Из третьего укрепсельхоза?» «Не совсем, я…» «Значит, из компряда или… бандит!» — констатировала женщина. «Я их сам ненавижу!»
Достаточно было дуре крикнуть: «Бандит!», с него бы тут же содрали кожу. Она бы, вне всяких сомнений, крикнула, если бы вдруг не зашлась сухим, разрывающим остатки легких кашлем.
«Я тебя раньше здесь не видела, — проплевалась женщина, — ты работаешь в муниципалитете! Это ты выселил нас из квартиры в землянку на кладбище!»
«Я не работаю в муниципалитете! — в отчаянье, потому что к ним стали присматриваться неровно стриженные люди с выбитыми зубами и короткими ломиками в руках, крикнул Антон. — Я дезертир с трудфро! Спрыгнул с поезда. На заставах сейчас почему-то пропускают, я случайно здесь. Что у вас происходит?»
«Что происходит? — сонно взглянула на него женщина. Антон перевел дух. Теперь у нее не будет сил кричать. — Убить хотят, вот что!»
«Кто хочет? — искренне удивился Антон. — Я читал вашу газету. У вас теперь справедливость, эта… как ее… реинсталляция. Еще немного, и — каждому по потребностям, от каждого по способностям. Вы счастливые люди! Вам жить и жить! Радоваться надо! Брать все в свои руки. А вы…»
«Убьют, всех убьют… — монотонно бубнила женщина. Но вот взгляд ее вновь прояснился. — Ты сказал, дезертир? Дальше побежишь, здесь не останешься?»
«Не знаю, — ответил Антон. — Может, останусь, у вас… интересно».
«Не останешься, — убежденно произнесла женщина, — а останешься, так сдохнешь с голоду. — Подбросила на слабеющей руке крохотного ребенка. — Ты же не хочешь сдохнуть с голоду?»