Макс Сысоев - Странники

САНЁК (виновато улыбаясь): Чего зря микробов распространять?..

КАТЯ (повелительно): Макс! Отнеси две порции обеда в ванную!

       Макс вынимает из приёмника синтезатора поднос и тащит в ванную комнату.

САНЁК: Будешь обедать в ванной? В гордом одиночестве?

КАТЯ: Нет. Мы будем обедать в ванной. Мне нужно обсудить с тобой принципы. (В сторону): Макс! Не забудь наточить нож! Свежий «Chocolate biscuit» тупым ножом не разрежешь.

       Показывает Саньку заговорчески скрещенные пальцы, подходит к окну, за которым сгущаются виртуальные южные сумерки, произносит команду «Занавески!», и окно задёргивается плотными белыми шторами, слегка колышущимися от виртуального сквозняка.

КАТЯ: Представляешь, Алекс, на этих занавесках можно писать пальцем. Недокументированная опция.

       Санёк протягивает руку и выводит чёрным по белому: «Катька дура». Та хихикает и, повернувшись к нему, кладёт руки ему на плечи.

КАТЯ: Это ты дурак. (Проникновенно): Ну скажи, глупый, для кого ты блюдёшь свои принципы? Для кого ты такой недотрога?

САНЁК: Не знаю, Катенька... Я много требую от людей... Но я и от себя должен требовать много...

КАТЯ: Ты требуешь от людей слишком много. А принципы твои люди не оценят. Люди тебя обзовут блаженным... Тем более, женщины. Ты для женщины стараешься, да, Алекс? Женщина не поймёт. Женщину любить нужно. Нельзя ей говорить, что мы-де слишком плохо друг друга знаем, чтобы любить. Женщина махнёт рукой и найдёт того, кто не делает великих вопросов из таких простых вещей. Для счастья нужно немного.

САНЁК: Нет, Катя, для счастья нужно очень много. А то, что ты мне сейчас сказала, это не твои мысли. Ты это где-то услышала и решила повторить. Это повторяли всегда, и сто лет назад тоже. Но в одном ты безусловно права. Я требую от людей колоссально много. Но я не смогу жить без этих требований, как богач не сможет жить, потеряв состояние. А ещё я с некоторых пор уважаю теорию вероятности. Во сколько ты оценишь шанс, что человек, отправившись гулять на заброшенную фабрику, попадёт в будущее? Один к миллиарду? К триллиону? Теория вероятности показала, что в жизни может быть что угодно. Стало быть, может случиться и так, что я найду человека, у которого о любви такие же представления, как у меня. И если я найду такого человека, я буду счастлив как никто на Земле.

      Катя легонько отталкивает его и отворачивается.

КАТЯ: Помнишь, ты говорил про мгновение? Я начинаю вникать в тайный смысл твоих слов. Я думала, это бред... Да-с, всегда надо проверять, нет ли в бреду тайного смысла — и только потом отвергать. Ты прав, Алекс. Ты, а не я.

САНЁК: Ничего, Катя. У нас ещё всё впереди.

      Пишет на занавесках крупными буквами:

      Сняв форму и оставшись в одном белье, мы заперлись в ванной на шпингалет. Катя включила душ, чтоб шпикам было хуже нас слышно, и, активировав свой профиль, заставила часть пола ванной комнаты опуститься. Образовавшийся резервуар быстро наполнился водой.

      — Паспорт, соприкоснувшись с воздухом, начинает посылать сигнал тревоги в контрольный центр, — тихо прошептала Катя мне на ухо. — Защита от несанкционированного удаления. Ты должен сделать трёх-четырёхсантиметровый разрез и придерживать его края, пока я не погружу затылок в воду. Чтобы не чувствовать боль, я приму наркотик. Под его действием я могу забыть окунуть голову. Но ты не должен забывать, иначе всё пропало.

      Я кивнул.

      Вода дождём заливала половину ванной комнаты; на вторую же половину попадали лишь считанные капли. Мы сели на самой сухой части пола; между нами расположились блюдца с «Chocolate biscuit», вино и острый, как скальпель, нож. Катя приняла зелёную таблетку и запила её водой из пригоршни.

      — Это поможет мне расслабиться, — сказала она в голос. — Ну-ссс...

      Она отодвинула тарелки, обняла меня и повернулась спиной, наклонив голову. Она дрожала. Я запустил руку в её волосы и нащупал под кожей на самом затылке твёрдый бугорок. Вот и он, его величество биопаспорт. Ножом я срезал пряди над бугорком и с досадой вспомнил, что мог бы взять бритву, чтобы полностью освободить от волос оперируемый участок. Теперь поздно об этом думать.

      — Ой! — громко взвизгнула Катя. — Щекотно!

      — Ты для слушателей? — обеспокоено шепнул я ей на ухо.

      — Для каких слушателей? — в голос спросила Катя. — Зачем тебе нож? Алекс, ты хочешь меня зарезать?

      «Западня!..» — пронеслось в голове, и я отбросил нож, но, заглянув в расширяющиеся и сужающиеся зрачки Кати, понял, что это наркотик. Не думал, что он настолько быстро подействует... и что возымеет такие громкие побочные эффекты.

      — Катя, всё хорошо. Прости меня. Сядь, пожалуйста.

      — Пожалуйста. — Катя села. — А можешь лечь рядом? Мне так хочется быть выше тебя... Алекс, почему я такая коротышка?

      — Потому что это мило. Кать, пожалуйста, говори шёпотом.

      — Ляжешь — буду говорить шёпотом.

      Пришлось лечь. Катина голова сразу же оказалась у меня на груди, а её лифчик — в пятнадцати сантиметрах от моего носа.

      — Ка-ать! — шипел я, — мне надо вырезать из твоей дурной башки весь металлолом.

      — Какой металлолом? Давай лучше я тебе песню спою...

      — Шёпотом!

      — Точно, — Катя на короткое время опомнилась и села. — Надо резать. На-до. Ре-зать.

      — Не крути, пожалуйста, головой, — я подобрал нож и вновь нащупал биопаспорт.

      — Я тебе верю, — сказала Катя. — Ты добрый. Я тебя не боюсь.

      Нож не дрожал. Но я не мог сделать этого. Я не хирург. Я совершу неверное движение — и она умрёт... Угроблю девчонку. Нет, я не могу резать плоть.

      — Я не могу, — сказал я. — Дьявол с ним, с маячком. Сбежим так.

      — Как тяжело... — простонала Катя и легла на пол, глубоко дыша. В ванной было очень душно и жарко. Обессилев, я привалился к стене. Я трус. И безграмотный болван. Тоже мне, человек эпохи постмодернизма! — Нахватал по вершкам ото всех наук, а удалить инородное тело из подкожного слоя не могу. Чёрт, чёрт, чёрт! Моё сердце стучало. Мне было плохо от того, что я всю неделю не трезвел, и я не знал, что будет через несколько минут.

      — Моя жизнь скоро кончится, — грустно произнесла Катя. — Я умру. Как Лиона. Лиона тоже чувствовала приближение смерти. Это знание ни с чем не спутаешь. Я умру, Алекс.