Макс Сысоев - Странники

      — У-гу, — протянул я. — Если ты параноик, это ещё не значит, что тебя не преследуют... А ты всё-таки работаешь на Анжелу Заниаровну.

      — Что это за слово — «работаешь»! Работает с тобой Анжела Заниаровна. А мне платят деньги за постояльца, живущего в моей квартире.

      — Ага... Вносят за меня квартплату... И больше ничего? Я тебе не верю.

      — Как знаешь.

      — Значит, ты не докладываешь им, что я говорю, что я делаю, какое впечатление у тебя оставляю?

      — Зачем мне докладывать, если есть тотальный контроль?

      — И ты не провоцируешь меня ни на какие действия?

      — На какие ещё, к чёрту, действия? Тебя не надо провоцировать. Если б ты не был нужен «чёрным» для других целей, то уж давно жарился в печке. За одно только доброе лицо, вопиющее о несправедливости нашего общества.

      — Так что же им от меня нужно?

      — Анжела Заниаровна мне не докладывает, — сказала Катя. — Но можно пораскинуть мозгами. На месте «чёрных» я бы, во-первых, попыталась выжать из тебя информацию о временном разломе. Власть над временными разломами это голубая мечта таких людей, как Чёрный Кардинал. Во-вторых, через тебя можно найти Город колдунов. Ты знаешь, что у колдунов есть свой Город, местоположение которого военные уж пять лет как пытаются вычислить? Так вот: вживляем тебе в голову маячок, выпускаем на волю, ты идёшь в Город колдунов, а мы — хлоп! — и ракетой по твоему маячку.

      — Как будто, колдуны не заподозрят, что вы со мной что-то сделали...

      — Заподозрят, — согласилась Катя. — Но маячки бывают разные. Допустим, маячок размером с биопаспорт, который имплантируют тебе завтра, они в твоём теле обнаружат. А если маячок будет величиной с молекулу? Или тебе вживят культуру нано-роботов, которые в нужный момент активируются и примутся разрушать тела колдунов изнутри? Или тебя заразят страшной болезнью? А? Я не знаю, какими высокими технологиями обладают «чёрные».

      — Нет, — сказал я. — Колдуны не пустят меня в свой Город после того, как я побывал у вас. Будь они такими глупыми, вы б их давно истребили.

      — Бывают и глупые. Бывают такие, которым плевать, был ты у нас или не был. К тому же, не забывай: ты нужен колдунам не меньше, чем нам.

      — Сомневаюсь...

      — Будь уверен, — Катя тряхнула головой. — Ты необычен.

      — Чем?

      — Не строй из себя дурочку. Ты из другого времени. Тебя можно сделать пророком, богом, учредить твой культ и подчинять с его помощью тупое рабочее быдло.

      — Ну нет, колдуны не такие мерзавцы.

      — Разные бывают. А мерзавцы везде в большинстве. На то мы и в Матрице.

      Я ожидал услышать от Кати что угодно, только не это.

      — Что-что ты сказала? — я не верил ушам.

      — Все мы в Матрице, вот что.

      — Откуда ты знаешь эту поговорку?

      — Я много чего знаю, — заверила Катя и сказала то, от чего мне сделалось плохо.

      — Я знаю, что ты хочешь сбежать, — заявила она.

      — Правда?

      — Да не кипеши ты так, — Катя усмехнулась. — Ты аж побледнел. Успокойся. Твой побег прекрасно вписывается в планы Анжелы Заниаровны. Даже больше скажу: если после вживления паспорта ты не убежишь из Города, тебя отсюда выкинут насильно.

      Бесконечная сложность... Как я от неё устал!

      Весь мир устал от бесконечной сложности. Бесконечную сложность не выдержала человеческая цивилизация. Бесконечная сложность всех свела с ума.

      Почему все не живут просто? Почему не дают счастье себе и другим? Ведь рецепт счастья известен, он плавает на поверхности, там, среди детского лепета. Почему никто не хочет видеть давным-давно найденные ответы на «вечные» вопросы философии? Эти ответы не просты — но они познаваемы. В отличие от бесконечной сложности.

      Десять детей дерутся из-за одной конфетки, в то время как вокруг них высятся горы сладостей. Почему они всё усложняют до бесконечности и целую жизнь блуждают в дебрях никому не нужных страданий?

      Вот сидит хитрая Катя. Не весёлая девчонка с глазищами, которые можно мило таращить, нет, — то сидит уверенная в себе женщина, усмехающаяся при виде моей мимики и жестов, знающая мои болевые точки. Она в тысячу раз старше и опытнее меня. Но зачем? Что она имеет от своей многоопытности? Что ей пообещали за работу? Или она трудится на интерес?

      Зачем она согласилась на этот разговор? Имеет ли что-нибудь из её признаний отношение к правде? К какому выводу она меня подталкивает? — Цепь подобных вопросов в каждый конкретный момент бесконечно сложна и бесконечно велика. Я хочу спросить у Кати только одно: зачем? Пусть она втолковывает мне, как маленькому мальчику, что хочет добиться в жизни определённых благ, а не витать в философских облачках, пусть оправдывает как хочет свою бесконечную продажность, пусть называет меня занудой и снобом — но я хочу увидеть, как она встаёт в тупик перед этим вопросом. Зачем? Она не сможет ответить.

      Что ей будет от того, что Город колдунов уничтожат? Что ей будет от того, что я, напичканный культурами нано-роботов, прыгну с крыши небоскрёба, не имея возможности жить в мире, где меня используют как бомбу замедленного действия? Пусть попробует ответить. Катя! Поколения хитрых, как ты, людей, сделали так, что ты живёшь под землёй и видишь солнце только на бутафорском окне! Как ни трудись, как ни шпионь, не добьёшься ты и тех благ, которыми располагал в моё время последний бездомный бродяга. Зачем?

      Неужели ты не устала от бесконечной сложности?

      — Значит, когда ты просила меня вылечить спину, это не было провокацией? — спросил я.

      — Это было провокацией. Я хотела пойти к врачу, но Анжела Заниаровна сказала обратиться к тебе. Ты понимаешь, что я не могла ей отказать? А Анжеле Заниаровне, прежде чем засовывать в тебя маячок, нужно проверить, как хорошо ты владеешь колдовством и не сможешь ли ты от него избавиться. Спина — первый тест. Второй был прошёл в ангаре — и там ты показал свой уровень.

      — Значит, и ангар ради меня устроили?

      — Мне кажется, в ангаре ставили несколько экспериментов — и не только над тобой. Но и над тобой тоже.

      Следователем хотел быть я, но Катя узурпировала мои полномочия, и, не отвлекаясь более на ремонт самосвала, внимательно и беспристрастно изучала одного лишь меня. Весь свет был на её стороне. А я-то хотел прижать её к стенке... Так часто я это всего лишь моя мечта обо мне.