Татьяна Харитонова - Цена одиночества

Увидела своего прадеда, которого уже давно нет в живых, о котором знала лишь по рассказам мамы. Воображение собрало его образ, и Лере захотелось плакать. Её предшественники знали, что такое голод и холод, ее прадед знал, что такое война, в пятнадцать лет он поседел от всех испытаний, выпавших на его мальчишеские плечи. Да если бы только на его. Многие дети того времени седели бессрочно. Как они выжили? Какая Ламборджини? Велосипед за счастье. Счастье. Были счастливы, обходясь совсем малым.

Затекла нога от долгой неподвижности. Привстала. Отряхнула песок. Душ. Где же был душ? А впрочем, какая разница? Главное, помнит его внутри и снаружи. Главное, представить все правильно, бочку с водой, клеёнку. Закрыла глаза, протянула руку, прикоснулась к гладкой клеёнке. Получилось. Перед ней стояла душевая кабинка — пристройка когда-то к летней кухне, а теперь просто к пустыне. Пристройка к пустыне. Улыбнулась от своего каламбура. Интересно, сколько же она сто́ит? Цены нигде не было. Да и какая цена? Все старенькое. Сняла платье, сложила аккуратно, положила на песок, сверху бельё. Поставила рядом туфли. Картинка получилась еще та. Вошла в прохладную тишину, вдохнула глубоко. Точно, тот запах, мокрое дерево решётки под ногами. Открыла кран — хлынули прохладные потоки воды из лейки под потолком. Блаженно зажмурилась, замерла. Сколько стояла так? Казалось, целую вечность. А потом вдруг очнулась. Сколько там воды, в бочке? Вдруг закончится. Хорошо бы голову помыть. А нечем. Привычно протянула руку — точно, мыло, вернее обмылок на деревянной реечке, земляничное, розовое. Выключила воду, намылилась. Чудо возвращения в детство состоялось. Свежая, прохладная как нимфа, пахнущая земляникой, вышла из кабинки в пустыню. И увидела Марка. Вскрикнула, схватила платье, нырнула за клеёнку.

— Вот дурак! Ещё и смотрит.

— А что мне оставалось? Я такого чуда давно не видел.

— Чуда?

— В смысле, старого душа. В детстве у бабушки в деревне такой был. Где ты его нашла?

— Там же. У прабабушки, правда. На Кубани. Водичка — класс. А ты что так быстро?

— Не дошёл. Решил вернуться.

— Вовремя.

— Это точно. Слушай, а ты гений. Представить старую душевую кабинку. Она ведь совсем мало стоит.

— Нисколько.

— Совсем?

— Совсем. Это выход. Вспоминать вещи из детства и ими пользоваться, пока не проживём срок от машин.

— Ты умница. Одна проблема — я из детства мало что помню.

— Это не беда. Надо просто очень захотеть. Ты где родился?

— Далеко. В Иркутске. Отец служил там. Военный. Мотались потом.

— А я все детство на одном месте, в маленьком городке. Но всегда хотелось за горизонт. Линия горизонта для меня была чем-то невероятным. Мне всегда казалось, что можно подойти и приподнять ее, как занавес в театре. И увидеть за ней какое-нибудь чудо!

— Здорово.

— Меня папа возил к бабушке-прабабушке на Кубань. Вот там я и приподнимала свою линию горизонта. Я была маленькой, но помню многое.

— А я из детства не помню ничего. До школы, точнее, совсем ничего не помню.

— Так не бывает.

— Бывает. Меня бабушка воспитывала. Мама умерла очень рано, мне было три года всего. Я ее не помню. Только фотографии.

— Жаль. Прости.

— Ничего. Она была пианисткой. Закончила консерваторию. Они с папой встретились в Иркутске. Он окончил училище, молодой лётчик. Встретились, полюбили друг друга с первого взгляда. Она за ним готова была мчаться на край света. В буквальном смысле, так и пришлось. Её родители были в шоке. Отец — режиссёр театра, мать — скрипачка. Семья, далёкая от тягот воинской службы. И вот дочь — блестящая пианистка, белый рояль и захолустье гарнизона, где на обветренной сопке пять домов, магазин и казарма.

— Уехала?

— Наперекор родителям. Правда, долго не выдерживала. Ездила туда-сюда. Условия были жуткие. Не до рояля. Родители настаивали на том, чтобы она делала карьеру, а не прозябала в гарнизоне. Пытались перевести отца на штабную работу. А он тоже без неба не мог, как она без своего белого рояля.

— Бедняжка. Как тяжко ей было разрываться между всем этим.

— Недолго. Она заболела, когда мне было два года. От тоски, наверное.

— А ты?

— Меня растили бабушка и дедушка, только папины. Отец женился через несколько лет. Новая семья, сестрица у меня есть. Я, правда, редко с ними общаюсь. Они так и живут в Иркутске.

— Ты маму совсем не помнишь?

— Нет, фотография, вернее портрет её на стене висел. Она у рояля. В детстве она мне играла.

— Колыбельные?

— И колыбельные, наверное. Какая-то тихая мелодия постоянно звучит, а что это — не знаю,

— Напой.

— Не могу. Не смогу. Я стараюсь не слушать, больно. Просто слышать больно. Не хватает её рук на клавишах, её волос. Я помню её волосы. По плечам.

— У каждого в душе живёт боль. Своя боль. Без этого никак. Именно она делает нас людьми. С чувствами, с сопереживанием.

— Красиво. Только вот эта боль, она преследует. Наверное, я так и не нашёл своей девушки, потому что мелодия эта во мне. И её никто не знает. Все звучат не так, диссонанс.

Замолчали. Лера была переполнена откровениями Марка. Казалось, она знала его тысячу лет, этого парня в равных джинсах с пронзительно синими глазами.

— Марк, темнеет. Здесь бывает ночь?

— Да.

— И звёзды?

— Да.

— Марк! Значит, это Земля! И никаких дурацких марсиан нет.

— При чём тут марсиане?

— Ну как же! Ты же говорил о том, что скажешь марсианам?

— Это я так, гипотетически.

— Уже легче, что гипотетически. А если есть звёзды — это чудесно. Значит, мы почти дома.

— Ты умеешь сделать дом даже из пустыни.

— Ну что, пустыня. И в пустыне жить можно. Тем более, с такой душевной душевой кабиной.

Они засмеялись. На небе светили звёзды. Было тихо. Только шелест песка.

— Песок поёт.

— Точно.

— Ты не грусти. Скоро всё кончится.

— Я не грущу. Просто странно всё. Я часто задумывалась об одиночестве. Кто-то из великих сказал, что люди строят вместо мостов стены, а потом плачут.

— Дело, наверное, в том, что в первую очередь нас учат брать. Научиться отдавать сложно. Все тебе, малыш. Расти, поправляйся. Откармливают, лелеют. Особенно, если ты один. Упражняются в формировании эгоиста, а потом удивляются — почему такой чёрствый. Думает только о себе. А чадо просто не умеет думать о других. Эго, раздутое, как воздушный шарик, требует новых поступлений.

— Если у меня будут дети, я буду воспитывать их по-другому.

— Как по-другому?

— Не знаю. Любить буду.

— Все любят.

— Ну, не за что-то, а просто. И строго буду воспитывать. Ребенку сложно во вседозволенности. Он теряется и не знает сам, чего хочет.

— Это точно. А вообще, воспитывать не надо.

— То есть?