Юрий Козлов - Ночная охота

— Записалось тридцать девять человек. Сколько сегодня

примете?

— Десять, — вздохнул Конявичус, — больше не осилить. Но сейчас прошу никого не пускать.

— Хочешь выпить? — спросил Конявичус, когда секретарша с трудом протиснулась за дверь.

Антон не возражал.

Конявичус подвел его к резному шкафчику. В шкафчике бутылки стояли, как солдаты в сомкнутом строю.

— Что будешь?

— Коньяк, — сказал Антон.

Конявичус налил в тонкие чистые стаканы.

«А у меня, — подумал Антон, — ни штанов, ни коньяка. Как сказал этот… Гвидо? В твоем продовольственном сертификате коньяк не значится! Почему не значится?»

— Надоели посетители, — пожаловался Конявичус, — боюсь, придется поступить, как некогда Ланкастер.

— Как поступил Ланкастер? — Коньяк согрел душу, примирил с действительностью. Жизнь, в сущности, была лучше, чем могла оказаться. Антон не сомневался, что Ланкастер поступил плохо.

— Однажды взял да расстрелял всех столпившихся в приемной! С тех пор ни одного посетителя!

— Надо ли повторяться? — покачал головой Антон.

— Не надо, — согласился Конявичус — Я их повешу на площади!

В военном ведомстве царил кладбищенский юмор.

— Разрабатываю сразу две операции, — похвастал Конявичус. — Против мятежников в городе и против мятежников в сельской местности.

— Каких мятежников? — удивился Антон.

— Понятия не имею, — развел руками главнокомандующий. — Разведка доносит: есть мятежники. Наверное, пьянь, которая не знает, что состоялись выборы и, стало быть, всего, за что бились — добились.

— Отмени, — посоветовал Антон.

— Ну да, отмени, — усмехнулся Конявичус. — Личный состав год как не получает зарплату. Эти проклятые неплатежи подкосили военные статьи в бюджете. У меня снайперы сидят на сдельщине. Вынь да положь каждому по пятьдесят голов! Под ликвидацию мятежников, может, хоть что-то удастся выцарапать. Антонис, это замкнутый круг, не вырваться.

Антон подумал, что картины, представленные Ланкастером на заседании правительства, можно множить бесконечно.

— Сколько лет существует этот круг, Конь, — сказал он. — Сколько лет не вырваться. Почему круг не размыкается?

— Загадка, — согласился главнокомандующий. — Что не должно существовать — существует вечно. Я думал над этим, — отхлебнул из своего стакана, — и пришел к выводу, что наши атеисты не так уж и не правы. Если Бога нет, Антонис, — зеленые его глаза вдруг сделались выпуклыми и заблестели. Антон затосковал. Главнокомандующий переживал очередной приступ сумасшествия. — Стало быть, и дьявола, вечного Его антипода, тоже нет!

— А кто тогда есть? — растерялся Антон. — Дева Мария?

— Дева Мария? — Глаза Конявичуса наполнились слезами. — Женщин всегда обманывают, Антонис. Нет, есть третий, подменивший двух прежних! Ну, вроде как мы — старое правительство провинции!

— Откуда взялся третий? — Антон подумал, что в рассуждениях главнокомандующего присутствует определенная логика, как в общем-то она в той или иной степени присутствует в любой пришедшей человеку в голову мысли.

— Чтобы понять, откуда взялся третий, — глубокомысленно произнес Конявичус, — надо для начала уяснить, куда делся второй, то есть антипод.

— Куда же он делся?

— Полагаю, что после того, как первый отступился от людей, после того, как ему стало нечего делать на земле, второй был прощен, Он вернулся туда, откуда был некогда изгнан — в чертоги рая. Какое милое словосочетание — чертоги рая! — да, Антонис?

— Почему первому стало нечего делать на земле? — по инерции спросил Антон, хотя знал почему.

— А потому, что все уже сделано и построено! Если это столько лет не меняется, значит, это единственно возможное и правильное! Другой вопрос, Антонис, — хорошее или плохое это единственно возможное и правильное? Третий… — понизил голос главнокомандующий, — это не первый и не второй. Это… новый. Он… одинок и несчастен, Антонис, как каждый из нас! Он — воплощенное обобщение всех нас! Это объясняет все, снимает все вопросы! — Глаза Конявичуса полыхнули, почти что выскочили из орбит, но тут же погасли, сделались серыми и впалыми.

Приступ минул.

— Но тогда, — тихо произнес Антон, — у нас нет никаких шансов.

— И он — третий — знает это, сволочь! — подтвердил Конявичус.

Антон вспомнил, что пришел к главнокомандующему не столько за тем, чтобы искать истину, сколько за тем, чтобы узнать насчет штанов. Но переход — с небес к штанам — следовало осуществлять постепенно. Он протянул Конявичусу газету.

— Что это? — Главнокомандующий с отвращением взял ее за уголок, как змею за хвост.

— Газета под названием «Демократия», — сказал Антон. — Неужели раньше не читал?

— Никогда! — гордо признался Конявичус. — А сколько телевизоров расстрелял… — покачал головой, видимо искренне изумляясь количеству расстрелянных телевизоров.

— Смотри: завтра ожидается жара.

— Ну и что?:— спросил Конявичус.

— В следующем номере напишем, что необходимо вырваться из замкнутого круга, иначе погибнем, что все рушится, что…

— Кому это интересно, Антонис? — перебил главнокомандующий.

— Как кому? — растерялся Антон. — Всем. Это правда.

— Так ведь ее и так все знают, Антонис, — рассмеялся Конявичус. — Ты ломишься даже не в открытую дверь, а… там вообще нет ни дверей, ни стен — там пустой воздух, Антонис!

— В открытую? — усомнился Антон. — Зачем же ты расстреливал телевизоры?

— Это так, — согласился Конявичус, — но дело в том, что окончательной правды не существует точно так же, как Бога и Его антипода. Существует нечто третье, производное от утвердившегося наверху третьего, что не нуждается ни в определении, ни в осмыслении, поскольку изменено быть не может. А если и может, то лишь внутри себя, то есть путем внутреннего переживания, как меняется человек.

Антон знал, что Конявичус, когда не сумасшедший, то очень умный. Но не знал, что до такой степени умный. «Так мы никогда не доберемся до штанов», — загрустил Антон.

— В том, что ты говоришь, Конь, безусловно, есть резон, — вздохнул он. — Но нет ответа: зачем жить?

— Неужели ты до сих пор не понял, что жить незачем? — удивился главнокомандующий. — Живи как считаешь нужным. Все предопределено.

«Предопределено». Антон дважды за короткое время слышал это слово. Но не знал, как совместить обещающее «предопределено», услышанное от женщины по имени Слеза, с решительно ничего не обещающим «предопределено», услышанным от главнокомандующего.