Марина Воробьева - Тут и там: русские инородные сказки - 8

— Нож? — переспросил Кочевник нерешительно.

— Ну да. Хороший нож, закаленный в крови сильного жертвенного животного. Овца у нас одна, но можно взять Быка, это даже лучше: чем сильнее животное, тем крепче закалка.

Кочевник перестал слушать и представил себе Быка. Бык — архетипический символ мощи — был совершенно необъятен. У кончиков его рогов кружились в густых облаках Зевсовы орлы. Кочевник подумал о ноже, и орлы превратились в стервятников, тучу стервятников, которая с клекотом (Кочевник с трудом представлял себе звуки, которые они могли бы издавать) спикировала на тушу. Ему стало противно и страшно.

Кузнец, который тоже замолк и ждал момента экстремума Кочевниковых переживаний, тут же добавил:

— И нож должен быть правильно изогнут. Понимаешь, когда нужно перерезать горло одним движением, изгиб очень важен.

Кочевника замутило.

Утро следующего дня очень затянулось. Кочевник сидел, привалившись спиной к стенке ящика и упираясь затылком точно в аккуратные дырочки. Солнце, показав край уже очень давно, застряло в этом положении. Что-то там у них не ладилось.

— Нет, — подумав, сказала Овца. — Это ты заперт в этом ящике. Я сижу здесь, снаружи стенок. А за стенками — весь этот сумасшедший мир, и ты тоже. Внутри ящика. — И на всякий случай быстро добавила: — Сам ты «инверсированное сознание», а дырочек в ящике мне вполне достаточно.

Кочевник молчал. Овца томилась.

— Ты наверняка знаешь множество важных мелочей. Мелочей, каждая из которых когда-то означала что-то очень-очень значимое… — В ее голосе зазвучали виноватые нотки.

Они опять помолчали. Овца повозилась внутри и вздохнула — Кочевник почувствовал затылком горячее и влажное.

— День, наверное, нужен специальный? — спросила она.

Кочевник медленно зажмурился. Глаза слезились, в них плясал багряный солнечный след.

— День — да. День нужен специальный. Но я думаю, что он придет, когда придет. День жертвоприношения, понимаешь?

— Ага, — громко переступила по дну ящика Овца, снова становясь язвительной, — жертвоприношение, понимаю, как же. Ты так и будешь закрывать мне обзор, в смысле — дырочки?

Кочевник вздохнул, не открывая глаз. Технические подробности ритуала пугали его, в том числе своей неопределенностью. Например, очень сложно было со сторонами света: жертва должна быть обращена головой в нужную сторону, и ему помнилось, что это очень важно. Это да еще нож. Мясо нужно разделить на три части: по крайней мере, в этом он был уверен. Овца требовательно стукнула в ящике копытами, Кочевник виновато посторонился. В дырке мелькнул карий, почти без белка глаз, а в нем отразился узкий серпик восходящего солнца.

— М-да, так и застряло, — констатировала Овца.

С некоторым трудом Кочевник поднялся. Ящик был ему чуть выше пояса, в верхней крышке дырочек не было, он осторожно постучал туда кончиками пальцев.

— Даже не думай, — глуховато донеслось изнутри, — это Дуб. Тот самый, и если ты думаешь, что можешь вот так, запросто, без помощников, инструментов или хотя бы Медведя даже заикнуться…

— Понимаешь, это очень важно. Самый главный праздник в году, ну ладно, почти самый главный.

— Но может быть, это можно сделать в каком-то метафорическом смысле? Ты же не готов бросаться на нее, чтобы перерезать глотку?

— Дело не во мне. Она сидит в этом ящике, знаешь? С дырочками.

— Знаю. — Старшая Эдда быстро кивнула несколько раз. — Знаю. Она считает, что в ящике она даже больше Овца, чем без него.

— Дело не в этом. Я думаю, она меня боится. — Голос Кочевника обиженно дрогнул.

— Ее можно понять: ты переходишь с этим праздником все границы.

Кочевник вздохнул:

— Понимаешь, это очень-очень важно. Для меня и, я уверен, для нее тоже.

Старшая Эдда смотрела на него, похоже решая что-то про себя.

— Один мой приятель, когда ему приспичило, принес в жертву себе себя же самого, — наконец сказала она. — Ладно, пошли, тебе нужно поговорить с кем-то, кто обладает на самом деле широким кругозором и энциклопедичностью познаний.

— Вот, пожалуй, и всё. — Тот величественным жестом почесал перья на затылке.

Старшая Эдда демонстративно вздохнула: мертвый бог или живой, на память Тот не жаловался, лекция была длинной. Она осторожно переменила позу. Тот был основательно забытым богом, скорее даже — историко-культурологическим символом, так что интерьер подземного храма состоял в основном из картона, включая неудобные кресла перед величественным троном; сломать такое было очень легко. Подлокотники картонного же трона, впрочем, были из настоящего черного мрамора.

— Значит, вставить пальцы в ноздри и сильно потянуть на себя, обнажая шею? — Тщательно задушенный, сарказм в голосе Старшей Эдды почти не звучал.

— Проблема в том, — осторожно перебил Кочевник, — что Овца сидит в ящике уже вторую неделю и, очевидно, не готова к диалогу.

— Мы пытались поговорить с ней и предложить, например, некий метафорический подход к ритуалу… — Увидев, как отвисло у Тота нижнее подклювье, Старшая Эдда осеклась.

Старый бог, который на протяжении своего вдохновенного монолога об истории жертвоприношений смотрел на посетителей одним — очень мешал клюв — глазом, теперь величественно поворачивал голову туда-сюда, пытаясь поймать угол, при котором гости окажутся в зоне бинокулярного зрения.

Старшая Эдда вздохнула еще раз и осторожно поднялась с картонного кресла.

— Пошли отсюда. — И добавила громче: — Спасибо, Тот. Это была прекрасная лекция. То, что нужно.

Обратный путь был еще дольше. Кочевник честно терпел молчание Старшей Эдды и только однажды попытался завести что-то о достоинствах загнутых кверху носков сапог для хождения по песку, но был оборван довольно грубо. Старшая Эдда шла босиком, ей было жарко и очень хотелось пить. Прошло две или три вечности, пока они оказались дома и удалось растопить в котле достаточно льда, чтобы наполнить водой две грубые деревянные чашки.

— По крайней мере, это настоящий камень, — сказала Старшая Эдда самодовольно.

— Что-что? — переспросил Кочевник.

— Я говорю: толку от Тота, конечно, было немного, но мы поддержали мое самолюбие. В моей хижине нет ни кусочка картона, а пыль только на стропилах. Для меня это важно.

Кочевник промолчал. У него дома не было вовсе, и хотя он очень давно убедил себя в том, что кочевнику дом не полагается вовсе, мысль эта вызывала легкую досаду — как будто трогаешь языком пустоту на месте выбитого зуба.