Тим Хэй - Оставленные

Она изобразила удивление. Рейфорд подумал, что если бы она не пообещала молчать, она бы сказала ему, что у него была масса способов показать свое расположение. Он продолжал.

— Наверно, единственной причиной, почему я не решился пойти дальше, было то, что у меня не было подобного опыта. Но это был вопрос времени. Если бы я почувствовал твой интерес, я мог бы поступить дурно. Она наморщила брови и изобразила на лице обиду.

— Да, — сказал он, — я мог поступить дурно. Я был женат, но неудачно и не счастливо, но в этом, наверное, был виноват я сам. Во всяком случае, я произнес клятву, взял на себя обязательства и, как бы я ни оправдывал свой интерес к тебе, все равно это было бы дурно.

Он мог бы прочесть в ее взгляде, что она не согласна с этим.

— Во всяком случае, я проводил с тобой время. Я не был абсолютно честен. Но теперь я должен сказать, как я рад, что я ничего не сделал — никакой глупости. Это было бы плохо для нас обоих. Я не судья тебе, и твоя мораль это твое собственное дело. Но у нас не было никакого будущего. Дело не в разнице в возрасте, а в том, что с моей стороны это было чисто физическое влечение. Ты имеешь право ненавидеть меня за это, я и сам этим не горжусь. Я не любил тебя. Ты должна согласиться, что такая жизнь тебя не устроила бы.

Она кивнула, нахмурившись. Он улыбнулся.

— Я разрешаю тебе на минуточку прервать молчание, мне нужно знать, что ты, по крайней мере, прощаешь меня.

— Иногда я сомневаюсь в том, что честность всегда является лучшей политикой, — сказала она. — Я могла бы принять эти извинения, если бы ты сказал, что исчезновение твоей жены заставило тебя почувствовать себя виноватым. Я знала, что между нами нет ничего особенного, но можно было бы сказать об этом мягче.

— Можно было бы и мягче, но это было бы нечестно. Хетти, я насквозь пропитан ложью. Я мог бы быть мягким и любезным и постараться избежать твоего презрения, но я больше не могу быть лицемером. Всю жизнь я был неискренен.

— А теперь ты искренен?

— До такой степени, что тебе это даже не нравится, — сказал он.

Она снова кивнула.

— Почему я поступаю сейчас так? Каждому хочется нравиться. Да, я мог упрекать кого-то другого, например, мою жену, но я хочу не лгать и отвечать только за самого себя. Прежде чем я перейду к более важным вещам, мне хочется убедить тебя в том, что у меня нет никаких задних мыслей.

Губы Хетти дрогнули. Но она сжала их и посмотрела вниз. По щеке ее скатилась слеза. Рейфорд еле сдержался, чтобы не обнять ее. В этом не было бы ничего чувственного, но он не мог позволить себе подать ложный знак.

— Хетти, — сказал он, — я так виноват перед тобой, прости меня.

Она кивнула, не в состоянии что-либо сказать. Она пыталась, но никак не могла овладеть собой.

— И теперь, после всего этого, — сказал Рейфорд, — я хочу убедить тебя, что забочусь о тебе как о друге и человеке.

Хетти сжала руки, стараясь не расплакаться. Она помотала головой, давая понять, что сейчас не готова к этому.

— Нет, — справилась она с собой наконец, — не сейчас.

— Хетти, я хочу…

— Пожалуйста, дайте мне хоть минуту.

— Сколько угодно. Но не уходи от меня сейчас, — попросил он. — Я был бы тебе плохим другом, если бы не поделился с тобой тем, что я открыл, чему научился, что снова и снова обнаруживаю каждый день.

Хетти закрыла лицо руками и заплакала.

— Я не хочу! — воскликнула она. — Я не намерена извинять тебя.

Рейфорд заговорил как можно мягче:

— Теперь ты обижаешь меня, — сказал он. — Если ты ничего не извлекла из этого разговора, твои слезы меня не радуют. Каждая слеза для меня как острый нож. Я виноват, я вел себя неправильно.

— Минуту! — воскликнула она убегая.

Рейфорд вытащил Библию Айрин и быстро просмотрел несколько мест. Он решил, что не стоит разговаривать с Хетти, держа в руках открытую Библию. Он не хотел смутить или отпугнуть ее, несмотря на то, что вновь обрел смелость и решимость.

— То, что вы хотите познакомиться с папиной теорией исчезновения, очень интересно, — сказала Хлоя.

— А я хочу? — спросил Бак.

Она кивнула. Он заметил крошку шоколада в уголке ее рта.

— Можно? — спросил он, протягивая руку. Она повернулась щекой, и он снял шоколад пальцем. А что делать теперь? Вытереть носовым платком? Импульсивно он поднес палец к своим губам.

— Фу! Как нехорошо! А если бы это была грязь?

— Тогда она была бы нашей общей, — сказал он, и оба рассмеялись.

Бак почувствовал, что покраснел, чего с ним не случалось уже много лет, и поэтому переменил тему.

— Вы говорите, что это теория вашего отца так, как будто не разделяете ее. Вы расходитесь с ним во мнениях?

— Он думает, что расходимся, потому что я спорю с ним, и он переживает из-за этого. Меня не очень легко убедить, хотя, по правде говоря, мы довольно близки. Видите ли, он думает, что…

Бак взял ее за руку:

— Простите, не надо говорить. Я хочу услышать это непосредственно от него и записать.

— Ой, извините меня.

— Нет, все нормально. Я не хотел бы вас обижать, но так я привык работать. Я с удовольствием выслушаю также и вашу теорию. Мы намерены собрать и мнения учащейся молодежи, но вряд ли мы станем использовать рассказы двоих людей из одной семьи. А вообще-то, раз вы говорите, что в основном согласны со своим отцом, то мне будет удобнее выслушать вас обоих одновременно.

Она умолкла и посерьезнела.

— Извините меня, Хлоя, это вовсе не означает, что меня не интересует ваша теория.

— Не в этом дело, — сказала она. — Но вы уже отнесли меня к определенной категории.

— Как это?

— Учащаяся молодежь.

— Действительно. Виноват. Понятно, учащиеся колледжей — это не школьники. Я вовсе не считаю вас школьницей, хотя вы намного младше меня.

— Учащиеся колледжей? Я еще не слышала такого термина.

— Я обнаруживаю свой возраст, не так ли?

— А каков ваш возраст, Бак?

— Тридцать с половиной, почти тридцать один, — мгновенно ответил он.;

— Я спрашиваю вас, насколько вы меня старше, — прокричала она, как будто разговаривала с глуховатым стариком.

Бак прорычал:

— Я бы купил еще печенья, малышка, но не хочу портить вам аппетит.

— Лучше не надо. Мой отец любит хорошо поесть, сегодня он угощает, так что оставьте место.

— Оставлю, Хлоя.

— Можно я что-то скажу? Только вы не подумайте, что это какой-то намек, спросила она.

— Слишком поздно, — ответил он. Она насупилась и стукнула его.

— Я хочу сказать, что мне нравится, как вы произносите мое имя.

— А я не знаю, как его можно произносить иначе, — сказал он.