В. Галечьян - Четвертый Рим

Обе «чистые души», ошеломленные пророчеством, несколько секунд стояли неподвижно, переваривая сказанное. При всей шизофренической вере в свою исключительность в самых затаенных уголках души друзей коренились некоторые сомнения в собственных талантах.

Тойбин прищурился на девчушку, а потом, отведя ее в сторону, спросил, чуть понизив голос:

— Может быть, уважаемая дама кроме порока говорить одну только правду и ничего, кроме правды, еще обладает даром прорицания. Потому что я человек вполне дюжинный и поэтому мыслящий реалистически, — легким нажимом на слове «дюжинный» он дал девушке понять, что на самом деле все совсем не так обстоит, — так вот я вижу перед собой два деградирующих огородных пугала. — И с вовсе не присущей ему дипломатичностью вкрадчиво продолжил: — Понимаете ли вы, что своим неосторожным заявлением вы лишаете бедолаг последней возможности войти назад в собственный разум и увидеть мир и себя в нем такими, какие они есть?

— Зачем? — спросила Анита и рассмеялась. При звуке ее голоса что-то ударило Тойбина в грудь, отчего сердце его замерло и сладко заныло. С трудом удержался он, чтобы не схватить девушку в охапку, но классическое образование его удержало.

— Душевные превращения, — продолжала девушка, будто не замечая волнения очарованного историка, — не нами придуманы и не мы за них несем ответственность. И что это за разум такой, если он от двух-трех неосторожных слов срывается, словно камень с обрыва. Ничего вам не стоит отменить вами же придуманные законы и вместо них другие накатать. Я же подоплеку вашего вопроса вижу: «Как же так, подумали вы, ну ладно, вот он, — и тут Анита указала на Губина, — мелкий прохвост, но я мощный интеллект, оригинальный ум, да и мужчина еще хоть куда, несмотря на поношенный костюм, а рядом два, как вы выразились, огородных пугала. И кто-то, не важно кто, этим пугалам предпочтение отдает». Разве не так вы подумали? Ладно, молчите, соврать неудобно, а правду не высказать.

Друг мой, — продолжала она, и невыразимо грустные нотки зазвучали в ее голосе, — ваша беда в том, что вы заиндевели между реальностью и безумием, а эти двое органичны.

— Кто же вас выпустил! — прервал ее в сердцах Тойбин, а Губин, ничего не говоря, привстал на одно колено и поцеловал подол халата.

— Город опасен, — сказал он славным тенорком, — вам надобен спутник, чтобы добраться до дома, а и цел ли ваш дом? В наше смутное время и дома исчезают бесследно, как люди.

— Мы все вас проводим! — в восторге закричал Орфей, который, отойдя от шока, бросился на лужайку собирать лопухи, коими заменил еще не распустившиеся цветы, воображая, что галантен не менее вылощенных историков.

Так же и Нарцисс готов был хоть на край света вести неожиданно возникшую даму своего сердца, и даже мелькнула у него идея, что, может быть, вдвоем они смотрелись бы еще чудесней. Однако эту крамольную мысль он отогнал, тем более что девушка со словами благодарности отказалась подвергнуть их опасности пешей прогулки по стольному городу и сказала, что с минуты на минуту ждет своего отца, которому она исхитрилась уже утром передать весточку. Подробнее о папаше она распространяться не стала, а только скромно пояснила, что он как лицо служебное передвигается на полицейской машине с охраной.

С этими словами девушка тепло распрощалась со своими случайными собеседниками и пошла к выходу через дверь главного корпуса, куда по ее разумению должна была подъехать машина. Окрыленные Нарцисс и Орфей все-таки навязали себя ей в спутники, обещая, что по приезде папы немедленно исчезнут, хотя про себя недоумевали явному нежеланию девушки представить таких очаровательных ухажеров отцу. Из щелочки между занавеской и оконной рамой смотрели они, как Анита в сопровождении двух каких-то важных военных чинов со сверкающими серебром эполетами на плечах садилась в открытый кабриолет, и лошади, осторожно цокая копытами, повезли его сначала тихо, а потом под свист ямщика и удары кнута быстрее и быстрее по узкой московской улочке. Долго еще был виден им белый Анитин халат и цветной закрученный вокруг талии пояс, пока не заслонила хрупкий силуэт полицейская машина сопровождения.

Обратно друзья не пошли, а остались сидеть на подоконнике, болтая ногами и собираясь с обрывками мыслей, рассеянных красотой девушки словно ударом молнии. Долго они толковали между собой, пока не утешились мечтами о том, что красота одного и дивные песни другого сделают каждого из них знаменитыми в этом громадном городе, и тогда Анита непременно вернется к ним, чтобы погреться в лучах их будущего величия…

— …Которое она сама и предрекла, — закончил Орфей, словно желая еще раз убедить Нарцисса в правоте своих слов и отщипывая от сильного волнения один кусочек зеленого листа за другим.

— Я снимусь в фильме в ее честь, — сказал Нарцисс и от радости спрыгнул с подоконника, пытаясь разглядеть себя в глазах Орфея. — А ты запишешь пластинку со своими песнями и отошлешь ей в подарок, — утешил он своего друга.

— Не могу больше гнить в этих постылых тюремных стенах. К солнцу. На волю! — вскричал Орфей и бросился в сад, на ходу срывая с себя одежду.

Нарцисс, поклявшийся превзойти самого себя в погоне за красотой и славой, последовал за другом.

После мимолетной встречи с предсказавшей им судьбу пифией по имени Анита Орфей и Нарцисс кардинально изменили обычное времяпрепровождение, которое заключалось в распитии дармовой браги и стрелянии окурков, и для усовершенствования своих талантов перешли к естественной жизни на природе, невольно превратившись в верных слушателей историков. Несмотря на свою неприязнь к словоблудствующим демагогам, они не пропустили ни одного диспута, ибо историки вещали обычно в месте постоянного расположения друзей, у заросшего травой и тиной действующего из последних сил фонтана.

В любую погоду Орфей, превратившийся в последователя давно умершего аскета Порфирия Иванова, столь же безумного, как и он сам, с утра поднимался на порушенное кирпичное основание под некогда изваянной и давно исчезнувшей скульптурной группой фонтана и пребывал на своем посту до отбоя. Стоя обнаженным, с заросшим седой щетиной телом и опавшим сморщенным пенисом, он каждое утро прочищал горло, поднимая гимном сумасшедших. Весь день он выпевал самые нелепые словосочетания и рифмы, сопровождая свои усилия непристойным пуканьем, так что к ночи, изнуренный, мог только сипеть.

Его верный сосед Нарцисс располагался на раскрошенном бордюре бассейна и целыми днями смотрелся в то, что ему представлялось водной гладью, любуясь собственным отражением. Был он кривобок, кривоног, плешив, однако имел украшавший его животик — предмет зависти исхудавших психов. Когда дамам удавалось отхватить лишний кусочек, возбужденные, они подходили к Нарциссу поближе и нежно гладили мягчайшую выпуклость, заигрывая с ним и вспоминая, верно, мужчин из своей прошлой жизни; но Нарцисс их не замечал. Перестав принимать лекарства, он более ни с кем не общался и лишь собственное отражение в блестящей грязи и тине занимало его. Кроме историков, он более никого не слушал и ни с кем не говорил, только изредка кивал Орфею, как бы не желая обидеть великого певца, да временами глядел вдаль.