В. Галечьян - Четвертый Рим

Монах все-таки не был вполне нормален, так как признавал только два состояния: или молчал, или проповедовал сам себе. То ли он обращался к своим духовным противникам, то ли наставлял анонимных страждуших, но в любом случае говорил он так горячо и непонятно, что психи, как один, сбегались его послушать. Одно время больные пытались обнаружить, каким образом Иезуит передает донесения патрону из Рима, но вскоре, не найдя никаких специальных приспособлений связи, оставили эту затею, решив, что сеансы шпионской связи проводятся каким-то образом во время длительных молчаний Иезуита.

Обычно психи подтягивались во двор ближе к полудню, когда весеннее солнышко уже порядком нагревало землю и можно было с блаженством на ней растянуться. Они примерно представляли, какой великий бардак творится за стенами их плохо охраняемого убежища, и старались кучковаться все вместе, особо не решаясь разбредаться по всей территории двора. Как всегда перед кормежкой все были готовы потешиться дежурной перебранкой историков, которые заменяли бормотание Иезуита.

Многоопытные профессора истории прежде были непримиримыми соперниками на ниве науки, но почти одновременно выставленные из конкурирующих университетов и оставшись без средств к существованию как-то неожиданно превратились в пациентов сумасшедшего дома. Здесь их, как и всех, бесплатно кормили и, кроме того, предоставляли любопытствующую аудиторию, которая с удовольствием выслушивала исторические бредни.

Как монах, всегда одетый в черную, похоже, перешитую из портьеры сутану, так и оба профессора остались верны нарядам их прежней жизни. Они были облачены в некое подобие темных вечерних костюмов-троек, а на ногах имели перевязанные веревочкой штиблеты, чем удивительно выделялись среди пациентов, особым шиком для которых было разодрать свою синюю униформу в клочья и как можно живописнее драпироваться в лохмотья.

— Как вы считаете, уважаемый коллега, какими факторами была предопределена победа варваров над римлянами? — интересовался профессор Губин у своего коллеги профессора Тойбина.

Всякий раз историки начинали свою беседу вполне воспитанно, что вначале умиляло малоинтеллигентных психов, но вскоре озлоблялись и переходили на площадную брань. К сожалению, выбор собеседников отсутствовал, а желание обменяться бурлящими в головах идеями было выше прошлых обид.

— Ни одна граница не устоит между обществами разного уровня цивилизации, — важно отвечал импозантный профессор Тойбин, сжимая в крепких еще зубах трубку, набитую жмыхом. — Менее культурный сосед обязательно победит.

— Значит, дурно пахнущие националисты свалят нашего душку императора? — хитро прищурился скуластый и низкорослый Губин.

— Несомненно и исторически неизбежно.

— Похоже, — согласился неунывающий Губин. — Все равно как мы с тобой и эта урла. — Он обвел взглядом развалившихся на солнышке психов. — Сначала мы их учили по контракту с дирекцией, и что в результате. Не они отсюда вышли в цивилизованный мир, а мы к ним пришли и здесь прописались. Не они стали учеными, а мы сумасшедшими.

— Про тебя я никогда не сомневался, — распетушился Тойбин. — Даже в те далекие времена, когда ты был молодым хамом-аспирантом. Но как ты мог сказать такое про меня? — И он возмущенно схватил коллегу цепкими пальцами за ухо.

Внимательно слушающий диспут монах вскочил с места и мигом разнял дерущихся. Когда же профессора отдышались, он обратился к ним с давно мучающим его вопросом:

— Так что, богопротивные компатриоты и на этот раз победят?

— Безусловно, батенька, — хором отвечали историки. — Да и какая разница, кто победит. Для истории любая ваша заварушка — плевок на мраморном полу человеческой культуры.

— Плевать на мраморный пол по меньшей мере неэлегантно, — услышал Тойбин чарующий голосок за своей спиной.

Историки и Иезуит разом обернулись, и перед их глазами предстала совсем юная девушка с дерзким взглядом и чуть выпяченными свежими губками, по цвету напоминающими июньскую клубнику. Если еще при этом упомянуть щеки и шею, которые по свежести и чистоте можно было уподобить парному молоку, то неудивительно, что любому мужчине хотелось съесть ее с первого взгляда. Несмотря на то, что одета она была в стандартный белый халат, туго перетянутый цветным кушаком, пациентам было ясно, что такие цветы в гнилом болоте психбольницы не произрастают и, значит, очаровательница явилась из внешнего мира. Историки расступились, как бы принимая незнакомку в свой элитарный круг, предварительно выпихнув из него Иезуита, который задумчиво отошел к самой ограде, переваривая умные мысли наставников.

Но тут вмешались притянутые незнакомкой, словно магнитом, Орфей и Нарцисс.

— Как же теперь жить? — тихо произнес Орфей, испытывая неведомое ранее чувство жжения в груди.

Нарцисс же открыл было рот, чтобы спросить: «Откуда появилась эта таинственная незнакомка?», но несвойственная застенчивость остановила его, и он только посмотрел искоса на девушку.

Однако прелестница, улыбнувшись, сама рассказала свою историю. Оказывается, последние три года она провела рядом с ними, можно сказать, на соседней койке, только под специальной охраной, за бронированной дверью.

— Что же вы такого натворили? — выдавил из себя Орфей, не в силах понять, как можно было обидеть этакое создание.

Девушка действительно была больна, причем болезнью социально опасной и трудноизлечимой. С самого детства, как только начала юная Анита лепетать, она затруднялась скрывать свои мысли. То есть говорила то, что думала. Причем болезнь ее прогрессировала с годами, и если в нежном возрасте она еще могла скрывать свои отрицательные эмоции, то после седьмого класса вовсе потеряла способность лгать. Эта черта характера, может быть, терпимая в зрелом обществе, в императорской России привела ее к заточению в психушку. Лечили ее, правда, щадящими методами, в основном полной изоляцией, и она смогла сохранить свежесть своего лица и интеллекта.

Услышав ее удивительную историю, Губин решил не терять времени даром и, убежденный в своем превосходстве, спросил:

— Скажите, Аниточка, кто из нас вам больше понравился?

— Вот они, — не колеблясь ни секунды, показала девушка на двух замечательных друзей Нарцисса и Орфея. — Они чистые души с верой в себя и в жизнь. Еще подождите, Орфей в самом деле запоет, так что мертвые из гробов восстанут, а Нарцисс своей красотой нас спасет.

Обе «чистые души», ошеломленные пророчеством, несколько секунд стояли неподвижно, переваривая сказанное. При всей шизофренической вере в свою исключительность в самых затаенных уголках души друзей коренились некоторые сомнения в собственных талантах.