Федор Ильин - Долина Новой жизни

Мадам Гаро была неутешна. Ей казалось, что она потеряла способность правильно мыслить, правильно действовать.

– Я не подумала о механических глазах.

Фишер успокаивал ее как мог.

– Вы ничего не сделали такого, что могло бы ухудшить ваше положение, или положение Рене, если даже записка будет найдена. Механические глаза, может быть, не действуют: Мартини перед побегом основательно попортил эти приспособления.

Весь вечер мадам Гаро провела на своей квартире в тоске и унынии, которые по временам настолько усиливались, что она громко стонала от боли, сжимающей сердце. 

Мартини надел пальто и вышел на небольшую открытую веранду.

Кто не видел его эти четыре месяца, прошедшие после неудавшегося побега, тот его не узнал бы. Он сильно изменился. Лицо пожелтело и осунулось, глаза не блестели обычным оживлением, а на голове и в усах появилось много седых волос. Он стал горбиться и от этого казался еще меньше ростом. Платье висело на его исхудавшем теле.

Был полдень, и солнце приятно пекло, хотя воздух оставался холодным.

Перед верандой, за небольшим садиком, расстилался луг, круто сбегающий вниз. По нему кружилась извилистая дорога; из-за пригорка выглядывали крыши поселка – там, внизу, в глубокой впадине были расположены шахты. Вдали темнели гряды высоких гор с голыми скалистыми вершинами.

Домик, в котором была отведена квартира для Мартини, стоял на площадке, вырубленной в откосе горы. Повыше ее, на следующей такой же площадке, возвышалось шестиугольное здание в виде усеченной пирамиды – станция механических ушей, глаз, внушителя и телефона.

Мартини не ходил дальше веранды. Ему не хотелось встречаться с кем-нибудь.

Это уединенное место отвечало его настроению. Для здоровья он старался проводить несколько часов на воздухе и на солнце.

День выдался хороший. Мартини чувствовал, что мысли его, до сих пор вялые и несвязные, делались более определенными и живыми.

Он остановился, долго разглядывал свою правую руку, ворочал ладонь то кверху, то книзу.

«Пальцы подобраны превосходно, цвет кожи, волос, форма – все как мое! Я никогда не мог бы сказать, что эти два пальца, указательный и средний, чужие. Черт возьми! Какой у них должен быть громадный набор живых пальцев! Я помню, в Неаполе мне не могли найти подходящего зуба, когда надо было заменить испортившийся верхний резец». – Мартини посмотрел опять на свои пальцы, потрогал их другой рукой, согнул руку в кулак, расправил ее и про себя воскликнул: «Да, черт возьми, это искусство. Я думаю, они скоро научатся заменять и голову. Если это возможно с сердцем, то мне кажется, недалеко и до головы! «

«Было время, когда эта страна увлекала меня, – продолжал он свои размышления. – Лучшие в мире лаборатории, участие в работе самых высоких специалистов – что может быть более привлекательного для ученого? Какую работу произвел я сам! Какие открытия я сделал! Двадцать лет пребывания здесь не прошли для меня даром. Что же влекло меня отсюда? Отчего я не мог спокойно оставаться при своих занятиях, которым я отдал всю свою жизнь? Что тянуло меня туда, в старую Европу, в бедную Италию? Неужели макароны, кьянти, баркаролы, запах Неаполитанского залива и ласки какой-нибудь женщины манили меня к себе настолько, что я готов был бросить весь этот комфорт и рисковать даже жизнью? – Мартини подошел к перилам и устремил вдаль свой вопрошающий взгляд. – Конечно, так. Все эти кажущиеся мелочи оплетают нас как сетью, с детства, и мы не в силах ее разорвать, а разорвавши – тоскуем и плачем… Что я буду теперь делать? Надежды вернуться в Италию нет. Заняться прежней работой – не могу. Вот прошло уже более четырех месяцев, а я не смог оправиться. Болезнь, госпиталь, операция… Как этот дьявол отбил мне два средних пальца! Если бы удар пришелся выше, я лишился бы всей кисти руки. Мартини с усилием возвратился к прерванному ходу мыслей. – Из госпиталя прямо в тюрьму… Месяц одиночного заключения – наказание, достойное великого преступления. Теперь ссылка сюда, в копи. Устранение от ответственных обязанностей и перевод на мелкую должность строителя. Повседневная, скучная работа без каких-либо научных исканий, без широких задач. Филиппе Мартини, вы поступили опрометчиво и глупо! – Горькая улыбка пробежала по лицу ученого. Он заходил по веранде более быстрыми шагами, стараясь заглушить уныние. – Я потерял лучших своих друзей – Карно убит, Герье – далеко, я никогда его не увижу. Старый Фишер занят своей семьей, ему не до меня. Мадам Гаро сама в ужасном положении…»

В садике под верандой послышались шаги. Кто-то шел по дорожке. Мартини выглянул и увидел высокого человека, одетого в серую теплую куртку, с мягкой, зеленоватого цвета, шляпой на голове.

– Синьор Мартини? – заговорил незнакомец по-итальянски. – Я пришел с вами познакомиться, мой знаменитый соотечественник. Заслуги ваши перед наукой, ваши знания давно восхищали меня. Я мечтал с вами познакомиться. Я человек новый, ваша помощь мне необходима.

Мартини протянул руку гостю.

– Чезаре Висконти, физик и технолог, недавно прибывший сюда из Америки, – представился гость.

– Очень рад, очень рад, прошу садиться. – Мартини осмотрел беглым взглядом своего гостя. Высокого роста худощавый брюнет, чисто выбритый, с очень подвижным лицом и с открытым веселым взором. Висконти произвел на него выгодное впечатление.

– Какими судьбами вы здесь?

Гость весело улыбнулся.

– Меня привлекла сюда моя судьба. Она бросала меня из одного конца света в другой. Из Италии я отправился в Китай. Работал в Сиаме. Оттуда кинулся в Абиссинию, потом несколько лет прожил в Тунисе. В Америке специально занимался вопросами добычи радия и других радиоактивных элементов. Там познакомился с Робертом Куинслеем, а через него и с его отцом.

– А, понимаю, – заметил хозяин.

– И вот теперь я здесь.

– Чем же он заманил вас? – спросил Мартини. – Какой из способов применил к вам? Может быть, обещал вам исцеление от какой-либо болезни, или освободил вас от карающей руки правосудия, или похитил? Это излюбленные его методы. Раз он нуждается в ком-нибудь из чужестранцев…

– В данном случае ему не пришлось прибегать к уловкам. После короткого разговора я сам предложил отправиться с ним. Макс Куинслей хотел предупредить меня о чем-то, предлагал написать договор, но я не привык долго разговаривать. Когда меня усыпляли для путешествия, я не протестовал. Все, что пахнет приключением, таинственностью, всегда привлекало меня. Я ничему не удивляюсь. Оказаться в Гималаях, увидеть людей, выращенных в инкубаториях, не имеющих ни отцов, ни матерей – это такое приключение, о котором, конечно, я не мечтал.