Френсис Шервуд - Книга сияния
— Вацлав — человек слова, Зеев. Не волнуйся, — рассеянно успокаивал Зеева раввин.
— Но рабби, что, если… то есть, как я тогда буду жить?
— Жизнь продолжается, — рабби Ливо был слишком погружен в собственные мысли, чтобы следить за словами.
— Если только вы не мертвы, рабби.
Его слова заставили раввина опомниться.
— Прости меня, Зеев… — высокая волна разбилась о край моста, окатив их брызгами. — Как я мог говорить столь беспечно?
«Перл права», — подумал раввин, подбирая полы своего одеяния: вода заливала мост. Порой он проявляет такое безразличие к судьбе своих ближних! Снова он тревожится об общине как таковой, а тем временем Зеев, живой человек, идет рядом с ними, потрясенный и расстроенный.
— И ты тоже прости меня, Йосель. Пожалуйста, прости меня за то, что я считал тебя меньше того, что ты есть. Я люблю тебя. Я люблю вас обоих.
Нельзя сказать, что Йоселя это тронуло. Йосель бен Ливо, который мог написать свое имя на бумаге, был тем же самым Йоселем, который подметал полы и стирал одежду. Разве один больше заслуживал отцовской любви, чем другой?
Ветер, набирая силу, бросал в прохожих кусочками дерева, которыми подпирали уличные лотки, и разным мусором, валяющимся дороге. Йосель выступил вперед, чтобы заслонять своих спутников.
— Это один из моих великих недостатков, порожденный самонадеянностью. Я недооцениваю людей, — продолжал раввин. — Один из множества. Мне отчаянно требуется развивать в себе смирение. Еще так много уроков мне необходимо усвоить. Я должен…
Йосель хотел лишь одного: чтобы старик перестал, наконец, говорить о себе. Рохель в заключении. Когда голем оглядывался, ему казалось, что башни и купола, ступенчатые дорожки, дозорные башенки, идущие зигзагом стены, все до единой детали возвышающегося над городом сооружения губят, разрушают пейзаж. Йоселю страшно хотелось сравнять замок с землей, не оставив камня на камне.
Рохель поместили в комнату без окон, сплошь оплетенную вьющейся лозой. В самом центре опочивальни стояла кровать, обвешанная тонкими зелеными занавесями. У подножия кровати располагались сундуки с деревянной инкрустацией, где изображались сцены охоты. На одной стене висела картина с изображением лани в лесу, чья спина была истыкана стрелами. Печь, облицованная зеленым кафелем, высокая как ель, холодная, незатопленная, высилась в углу. Еще там был небольшой лакированный столик на кривых ножках, ярко-зеленый.
Рохель забралась под кровать.
— Быть может, послать за оркестром, ваше величество? — спросил Вацлав.
— Да, и еще вина.
Все сильнее пьянея с каждой минутой, Киракос по-прежнему не мог отделаться от своих мыслей. Разум представлялся ему цветком на большом стебле, схожим со сложным механизмом, что находился в башне астрономических часов, пружины и шкивы, зазубренные колесики — одно внутри другого. Что может быть идеальнее человека? Может быть, ангел? Было ли искусственное существо, которое вошло в гостиную, ангелом? Киракос думал о мусульманских серафимах — Габриэле, посланнике Аллаха, Микаиле, ангеле провидения, Азраиле, ангеле смерти, иначе Шайтане. Возможно ли сочетание человека и ангела?
— Вы еще не забыли про вашу любовь к бабочкам, ваше величество? — лениво осведомился лекарь.
— Ах, мои маленькие радости, моя гордость! Обожаю бабочек! Пусть меня поднимут с постели, если потребуется, — я хочу присутствовать при их рождении.
Зав Владислава теперь был сплошь заставлен ящичками, в которых громоздились высокие холмики почвы. Сюда были высажены яркие и душистые дикорастущие цветы — маргаритки, красные маки, люпины, астры, васильки, барвинки, полевая горчица.
— Да-да, — император с довольным видом потер руки. — На самом деле все идет очень даже неплохо. Эликсир, а теперь эти евреи со своим секретом. Все приходит в порядок и мало-помалу оказывается в наших руках. Вечная жизнь, две жизни, вечность поверх вечности. Все предопределено. Я так счастлив, что даже не знаю, что мне делать дальше.
Словно не веря своему счастью, император слегка себя ущипнул и принялся отплясывать что-то вроде тарантеллы, словно его укусил тарантул.
— Если вы позволите мне омрачить вашу радость, ваше величество, я задам один вопрос. Евреи так умны и сведущи, почему все они сами не бессмертны?
В тот самый миг, как эти слова слетели с его языка, Киракосу захотелось вернуть их назад. Сегодня вечером он постоянно допускал промахи; по сути, почти весь день был отмечен ошибками. И поэтому уже с утра придворный лекарь ощущал сжатие в горле, словно там уже затягивался шелковый шнурок. «Я не могу погубить это дело», — сказал себе Киракос.
— Им приходится умирать во искупление Адамова греха, — предположил Браге, — а Христа в качестве искупителя они не имеют. Жить вечно им просто не дозволяется.
Кеплер считал иначе, но промолчал.
— Я не это имею в виду, — сказал Киракос.
— Когда придет их мессия, — сказал Вацлав, — они станут жить вечно.
— Быть может, голем и есть их мессия, — предположил император. — Разве он сам не бессмертен?
Он перестал отплясывать и в полном изнурении рухнул на свой трон.
— Голем — Антихрист.
Киракос тут же понял, что зашел слишком далеко. На ум ему вдруг пришел один дикий момент во время дневных событий, когда Вацлав сказал, что мать Рохели была изнасилована, и он вспомнил, что собственными глазами видел, как насиловали его мать. «Сиди тихо и останешься в живых», — сказали тогда ее полные отчаяния глаза.
— Мне просто приходят в голову разные мысли, — Киракос рассмеялся. — И в частности, я вспомнил одну языческого героя по имени Прометей. Согласно легенде, он был гигантом и отважился бросить вызов богам.
— Но ты ведь не думаешь, что он Антихрист — верно, Киракос?
— Нет, конечно же, нет. Будь он Антихристом, у него бы имелся язык, да еще раздвоенный.
Анна Мария взвизгнула, словно упомянутый Антихрист, который до сих пор незримо присутствовал в гостиной, ущипнул ее за ягодицу. Кеплер с интересом взглянул на Киракоса. Похоже, у господина лекаря почва уходит из-под ног.
— А может, ты имел в виду, что если голем живет вечно, я должен буду стать големом?
Еще несколько секунд назад разум императора напоминал гигантскую подушечку, утыканную иглами и булавками идей, а сейчас превратился в спутанный клубок проволоки. Сколько вещей, о которых следует подумать… а вино, разогревая тело, по закону нагревающихся жидкостей поднималось к голове. Потом прибыл императорский оркестр — все семьдесят пять его участников. Заняв музыкальные стойки и стулья в одном из углов гостиной, оркестранты принялись настраивать свои инструменты.