Алексей Грушевский - Игра в Тарот

«Зал кукол. Все мировые вожди, короли, королевы, властители, тираны, знаменитости и другие, разной известности, персонажи в натуральный рост».

— Ага, павильон восковых фигур — понял Николай.

Усталость, истомившее его нервное напряжение, боль от многочисленных ушибов и измучивший промозглый холод, буквально вогнали его внутрь этого заведения, в котором он питал надежду найти покой и тепло.

Пока закрывалась входная дверь, в затухающем свете Луны, Николай едва разглядел первую, сидящую в кресле с высокой спинкой фигуру. Как только дверь захлопнулась, он оказался в полной тьме. Неуверенно сделал шаг вперёд и, решил, было, уже выбираться из этой темноты обратно наружу, как вдруг в руках куклы, сложенных на коленях зажёгся огонёк свечи.

Николай пробила дрожь. Было полное ощущение, что свечу зажгла сама кукла. Мгновение он колебался, уходить или остаться, но свет свечи вдруг как-то успокоил его. Этот слабый огонёк, захватив всё его внимание, манил, звал к себе и очарованный этим призывом Николай склонился над изваянием.

Это был какой-то дикарь в истлевшей одежде весь увешенный какими-то массивными древними не то регалиями, не то оберегами. Свет от свечи в его застывших руках, залитых толстым слоем воска и парафина, слегка осветил фигуру сидящую рядом. Николай сделал шаг к ней, и тот час же, в её руках вспыхнул огонёк.

Николай подошёл к новой кукле, затем сделал шаг, и зажглась ещё одна свеча. Он шёл дальше и дальше и ему открывались всё новые и новые сидящие на креслах истуканы. Всё новые и новые свечи вспыхивали в их неподвижных руках.

Куклы были в старомодных, ветхих и выцветших от времени, когда-то богатых, одеждах, в изъеденных молью париках, на них были пёстрые ленты полные старинных орденов и драгоценностей, все они были усыпанных дорогими каменьями. Но все их богатые украшения, ордена, знаки отличия и символы высокого общественного положения здесь не сверкали огнями роскоши и тщеславия, они померкли, поблекли, присыпанные толстой слоем многовековой пыли и опутанные паутиной. Лишь лица и держащие свечи залитые воском безвольные руки этих кукол были свежими и словно живыми. Как будто время было не властно над материалом и красками, из которых были они слеплены.

И всех этих уникальных и неповторимых кукол из самых разных эпох, облачённых в померкший шёлк, золотую парчу и редкостные регалии, объединяло только одно — гримаса ужаса, боли и безнадёжного отчаяния зримо застывшая на их искажённых и измученных лицах. Их слепые выпученные, рвущиеся из орбит остекленевшие глаза, были полны невероятной и одинаковой для всех невыносимой тоски, с которой они, казалось, смотрели на посетителей. Словно процесс их изготовления сопровождался такими невероятными мучениями, что даже, казалось, что они имели не столько физическую природу, так как было невозможно представить, что нечто физическое способно вынести, и тем более породить, такую боль, какая зримо читалась при взглядах на них. Источником этой боли было что-то лежавшее за материальной гранью этого мира, что-то потустороннее, метафизическое. Ослепительное, жгущее и безжалостное, что не дано вынести никому облаченному в плоть.

Николай почти физически ощущал исходящее от этих кукол страдание. Казалось, что ряды этих бесконечных сидящих в кресле истуканов были полны невероятной боли, и быть может, именно эта невыносимая, нескончаемая боль и парализовала, переродила их плоть, превратив, в эти мёртвые, вечные и страшные в своей безнадёжности экспонаты из «зала кукол».

Николай зачарованно смотрел и смотрел на всё новые и новые лица, постепенно выплывающие из тьмы, не в силах оторваться от них, словно пытался прочитать и узнать в их остекленевших глазах что-то для себя очень важное. Словно чувствовал, что куклы хотят ему что-то сказать, что их застывшие в безумном страдание гримасы скрывают какую-то страшную тайну, о которой они, словно, хотели его предупредить и предостеречь.

Неожиданно он заметил, что появились какие-то огоньки слева от него. Он бросил мимолётный взгляд, и ему открылось, что за ним горит огнями свечей огненная спираль, уходящая вверх и суживающая к низу, обрывающаяся на том месте, где он стоял. Он словно вышел из какого-то оцепенения. Ему стало ясно, что он спускается в какой-то гигантский провал, по спиралеобразному серпантину.

— Да сколько же я уже иду? — удивился Николай, потрясённый той глубиной на которую он незаметно для себя спустился, видно зрелище лиц всё новых и новых кукол так его захватило, что он потерял счёт времени.

— Уже скоро — отозвался в его мозгу какой-то чужой голос, так что Николай даже вздрогнул.

И, действительно, одежда на куклах постепенно приобретала современные черты. Да и слой пыли и паутины был на них уже не такой густой. Пошли фраки и бальные платья начала века. Некоторых кукол Николай стал даже узнавать. Скоро пошли почти полностью знакомые исторические деятели. Функционеры ВКП(б), красные маршалы, чекисты. Потом настала очередь деятелей эпохи волюнтаризма и застоя, за ними были ряды и вовсе знакомых ему персонажей. Эти куклы были удивительно точными копиями. Он в этом убедился, рассматривая их. Особенно замечательно получилась Лера и Рыжий Толик. Очень живописно смотрелся ЕБН со всем своим семейством.

Удивительно, но Николай встретил и изваяния своих знакомых: не в кресле, а, почему-то, по пояс в бочке, из тех, в которых солят капусту (с едва заметным полу истёртым оттиском на боку — кооператив «Теремок»), разбухал Мить-Митичь. Толстый рыжий поп сидел в семейных трусах с железным крестом на голом красном пузе. Дальше шли несколько мелких фюрерков и фюреров покрупней. И завершала галерею композиция — «Залеские козлы утверждают языческих богов».

«Залеские козлы», судя по всему, чином ещё не вышли, поэтому и банка у них была одна на всех, и разместились вся компания на одной кровати, из тех, которыми комплектуют номера дешёвых гостиниц. В центре «скульптурной группы» некто бородатый и долговязый, старательно скорчив козью морду, сосредоточенно (так и хотелось сказать — натужено сопя) заламывал щуплого чернявого мальчугана, навечно застывшего с раскрытым в безумном крике ртом на перекошенной от ужаса физиономии. По бокам, на этой же кушетке, держа по свечке, сидели, в полуобороте, слегка наклонившись к центральном фигурам, ещё двое персонажей из козлиного шоу.

Один был некто толстый, рыжий, с какой-то совершенно бесформенной мятой пачкой вместо лица, на которой, постоянно открытое, ротовое отверстие навечно застыло в дурашливой улыбке оптимистического идиота. Он вытянул свои толстые губы в сладострастном причмоке, всем своим видом выражая искренний восторг и одобрение происходящего.